Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

вооруженную интервенцию» и обвиняя правительство не просто в нерешительно­сти, но даже в прямой измене интересам империи. Иначе говоря, в 1908-1914 годах октябристы странным образом вели себя в точно­сти, как славянофилы Ивана Аксакова в 1870-е. Почему бы это?

И вот мы подходим к речи лидера октябристов Гучкова в конце 1913-го, проливающей, наконец, некоторый свет на принципиальную позицию его партии: «Мы не должны закрывать глаза на то, что бес­кровные, но постыдные поражения России во время Балканского кризиса глубоко оскорбили народное чувство, в особенности среди общественных кругов и народных масс, для которых роль России как Великой Державы — главное в их политических убеждениях и важнее любых вопросов, касающихся внутренней политики». Покопайся Хатчинсон в истории русского национализма поглубже, у него не осталось бы ни малейшего сомнения, что, как это ни парадоксально, западники исполняли в этом случае точно туже роль в российской политике 1908-1917 годов, что славянофилы в 1875-1877-х, целена­правленно толкавшие страну в пучину Балканской войны. Главное, однако, в том, что и в XX веке мотивы были у них, как мы только что слышали от Гучкова, те же самые.

Но автор — строгий академик, его тема — октябристы, а вовсе не столь неожиданное славянофильство западников и тем более не история русского национализма. И он жестко держится в ее рамках. Поскольку, однако, какое-то объяснение этой беззаветной империа­листической агрессивности октябристов все-таки необходимо, он приходит к следующему поразительному выводу. «В некотором смысле империализм октябристов, — пишет он, — был отвлекающим маневром гигантских пропорций». Иначе говоря, октябристы виде­ли в империалистической активности способ отвлечь массы и интел­лигенцию от социальной революции.

Они были совершенно уверены, что славянский вопрос для «народного чувства» важнее земельного и связанное почему-то именно с ним «величие России» важнее гарантий от произвола вла­сти. Конечно, Хатчинсон понимает почти невероятную наивность этого взгляда. Он констатирует, что вполне разумные, порою блестя­щие люди, темпераментные ораторы и серьезные политики оказа­лись почему-то не только авантюристами, но, по сути, и простаками. Увы, ограниченность академической задачи, не допускающей откло­нений от темы, не позволила ему даже спросить себя, почему.

Версия Хоскинга

Само уже название книги Джеффри Хоскинга, одного из самых известных британских историков России, «Российский консти­туционный эксперимент», свидетельствует, что круг его интересов выходит далеко за пределы славянофильских художеств октябризма. В отличие от Хатчинсона, Хоскинга интересует поведение всех кон­ституционных партий между 1906 и 1914 годами, равно как и их взаи­модействие с правящей бюрократией. По сути, это самое детальное исследование второго думского периода в русской истории (первым я называю, конечно, думский период в досамодержавной России, исследованный Ключевским в его докторской диссертации и продол­жавшийся до опричной революции 1560-х, а третьим тот, что начался в 1993-м).

Видимо именно поэтому удивление закрадывается в анализ Хоскинга с самого начала. Невозможно, говорит он, счесть вступ­ление России в войну случайным фактором, никак не связанным с ситуацией перехода к конституционному порядку. «Хотя бы потому, что именно партии, наиболее преданные конституционному экспе­рименту, как раз и выступили адвокатами политики, которая помо­гла вовлечь Россию в войну». Другими словами, парадокс, заме­ченный Хатчинсоном, обнаружился вовсе не у одних октябристов. И кадеты, и прогрессисты (представлявшие крупный капитал), все, короче говоря, либералы-западники (и веховцы в первых рядах) с одинаковым славянофильским рвением толкали страну в пропасть.

Начинает Хоскинг с анализа знаменитой статьи Струве «Великая Россия», появившейся, как мы уже говорили, в Русской мысли на год раньше Вех, в январе 1908 г. Название статьи нарочито заимствова­но из не менее знаменитой отповеди Столыпина левым: «Вам нужны великие потрясения, а нам великая Россия». Столыпин был одним из многих увлечений Струве. Он даже считал его «русским Бисмарком». Тем более поражает полное несоответствие главных тезисов его статьи генеральному плану столыпинской реформы, императивом которой были, как мы знаем, двадцать лет мира. Напомним хотя бы заявление Столыпина, что «Наша внутренняя ситуация не позволяет нам вести агрессивную внешнюю политику».

Тезисов у Струве три. Во-первых, полагал он, конституционали­сты больше не могут позволить себе роскошь не иметь собственной внешней политики; во-вторых, целью такой политики должно стать государственное величие России; и в-третьих, наконец, «для созда­ния великой России есть только один путь: направить все силы на ту область, которая действительно доступна влиянию русской культуры. Эта область — весь бассейн Черного моря».

Дальше Струве объясняет, что в то время, как реакционная поли­тика самодержавия вовлекла Россию в бездарную авантюру на без­различном для нас Дальнем Востоке, прогрессивная политика либе­ралов должна перенести центр тяжести на родственные нам славян­ские Балканы. И потому «Великой России, на настоящем уровне нашего экономического развития, необходимы сильная армия и такой флот, который обеспечивал бы нам возможность десанта в любом пункте Черного моря... мы должны быть господами на Черном море».

Комментируя эти воинственные пассажи, Хоскинг пишет, что сам даже язык Струве поражает: «многократное использование таких слов... как «организм», «сила», «мощь», является проекцией дарви­низма, игравшего столь громадную роль в германской политике конца XIX века, на международные отношения». На этом сравнении с германской идеологией и строится, по сути, весь дальнейший ана­лиз Хоскинга. По непонятной причине он совершает ошибку Хатчинсона, игнорируя то, что гораздо ближе к дому, т. е. историю русского национализма.

Между тем Струве лишь повторяет, и притом буквально, логику своего первого учителя Ивана Аксакова. Точно так же оказался Аксаков, как помнит читатель, в 1870-е на перепутье, когда Великая реформа выбила почву из-под ног у внутренней политики второго поколения славянофилов. И точно так же, как Струве, укорял он тогда своих товарищей по движению в отсутствии у славянофильства внешней политики. И точно так же, наконец, центр тяжести этой политики нашел он на Балканах (т. е. именно там, где искали его в свое время идеологи николаевской Официальной Народности). Иначе говоря, при всей полезности сравнения русского национал-либерализма, глашатаем которого выступил Струве, с германским, корни-то его уходят все-таки в родную почву. И вырывать его из кон­текста вырождения русского национализма, право, не стоило.

Объяснить это могу я лишь так: в современной западной исто­риографии ниша, принадлежащая феномену русского национализ­ма во всей его целостности, пустует многие десятилетия. То есть попросту не существует его как драматического процесса, начавше­гося в 1840-е раздвоением между Официальной Народностью и сла­вянофильством, продолжавшегося в 1870-е расколом между офици­альным реваншизмом Горчакова и панславизмом Ивана Аксакова и Данилевского и увенчавшегося, наконец, в начале XX века очеред­ным раздвоением между бешеным русификаторством и черносотен­ством думских крайних правых и либеральным империализмом кон­ституционных партий.

Между тем сталкиваемся мы тут с еще одним