Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

Но и после этого Станислав Куняев ещё не терял надежды вернуть мятежного писателя в «Наш современник»: «В очередной раз мы встречались с Виктором Петровичем на VII съезде писателей России. «Виктор Петрович! – набросился я на него с места в карьер. – В этом году журнал опубликовал обращение к народу патриарха Тихона, несколько самых ярких речей Столыпина, главы из «Народной монархии» Ивана Солоневича, две прекрасных статьи Валентина Распутина, «Шестую монархию» Игоря Шафаревича о власти жёлтой прессы, изумительное исследование Юрия Бородая «Нужен ли православным протестантский капитализм?» А Ксения Мяло – размышления о немцах Поволжья – в защиту русских! Мы засыпаны благодарными письмами после этой статьи! Как же можно после этого говорить о том, что наша публицистика – «подворотня»?!»

Увы, напрасными оказались все попытки Куняева и писателей «деревенщиков» вразумить вчерашнего соратника, ныне впавшего в лукавый либерализм; оставалось лишь гадать о причинах столь крутого идейного поворота: «Мои друзья по-разному разгадывали загадку Астафьева, – писал Станислав Куняев. Что случилось? Почему?

На такие мои вопросы Василий Белов отворачивался, скрипел зубами, досадливо махал рукой. Валентин Курбатов размышлял о сложности и противоречивости писательского таланта. Кто-то из друзей бормотал: «Да нет, это все случайное, наносное, он ещё опомнится, вернётся к нам». И лишь помор Личутин, сверля собеседника маленькими глазками-буравчиками, был неизменно беспощаден: «Я ему, когда прочитал «Печальный детектив», однажды прямо сказал: «Виктор Петрович, а за что Вы так не любите русский народ?»

Валентин Распутин, для которого разрыв с Астафьевым был особенно мучителен, ведь они были друзьями, однажды с трудом, как бы нехотя, высказал такую мысль: «Он же детдомовец, шпана, а в ихней среде жестокости много. Они слабого, как правило, добивают. Вот советская власть ослабела, и Астафьев, как бы обидевшийся на неё за то, что она его оставила, бросился добивать ее по законам детдомовской стаи..».. А может быть, все обстоит куда проще и куда банальнее? При советской власти, увенчанный всеми мыслимыми орденами и премиями, трёх и четырёхтомниками, баснословными гонорарами и обкомовскими квартирами,. Виктор Петрович с удовлетворением держался за неё родимую.. Как только советская власть закачалась, Виктор Петрович закручинился: на кого в случае её крушения надеяться, от кого получать ордена, премии и прочие льготы, к которым он так привык. И первую ставку Астафьев сделал на новую возникающую силу русских националистов. Отсюда и отчаянная храбрость в переписке с Эйдельманом, и перепалка с грузинами и, наконец, прямая поддержка «Памяти», растущей тогда, как на дрожжах. Но вскоре стало ясно писателю, что не на ту лошадку поставил, что никогда русским националистам не властвовать в России, и пришлось Виктору Петровичу давать задний ход и, начиная с 1989 года, постепенно разыгрывать еврейско-демократическую карту».

***

Для многих оказалась неприятной неожиданностью подпись Астафьева под известным «Письмом 42-х» в 1993 году. Оно называлось «Убить гадину» и призывало к расправе с оставшимися в живых защитниками Белого Дома. Солидарность Виктора Петровича с этим письмом, призывавшим к преследованию его бывших соратников, говорила сама за себя.

14 января 1994 года Астафьев пытался откреститься, дескать, подпись под «Письмом 42-х» «присобачили» без его ведома. Однако далее уточнял: «Подпись моя, стоящая среди достойных людей нашего времени, уместна, и я поставил её, считайте, задним числом». Что же значит им, разрешившим кровь по совести, противопоставляется якобы «недостойный» его друг Валентин Распутин? В том же ряду событий, символизирующем окончательную смену вех Астафьева, стоит его выход из патриотического Союза писателей России в 1994 году. Свой шаг Виктор Петрович прокомментировал в присущей ему манере: «…получается, что я состою в одном Союзе с Прохановым, Бушиным, Бондаренко, Ивановым и прочая, а я с ними рядом и в сортире-то одном не сяду». И правда, вскоре Астафьев сел рядом в «Пен-центре» и в других либеральных «сортирах» с менее достойными писателями, и неоднократно отзывался о них, как полностью беспринципный или человек, делающий из «дерьма» «конфетку». Он перешел в либеральное «Знамя», где в 1995 году опубликовал повесть «Так хочется жить» и где в то время, в отличие от «Нашего современника», платили долларами.

Ещё одно из самых важных проявлений человеческой сущности «позднего» Астафьева – его отношение к ельцинскому режиму. Юрий Бондарев, которого Виктор Петрович как только несправедливо-оскорбительно не характеризовал, поступил достойно, не захотев получать государственную награду из рук Ельцина. Астафьев же, ранее рассуждавший об опасности покупки писателя премиями, тиражами и т.д., в 1990-е годы (как, впрочем, и в советское время) от наград, премий, издания пятнадцатитомного собрания своих сочинений и прочих благ не отказывался.

19 мая 1996 года в Овсянку для встречи с Виктором Астафьевым приехал первый президент России Борис Ельцин. В Красноярский край Ельцина привели выборы. Тогда, боясь проиграть высший пост страны руководителю КПРФ Геннадию Зюганову, Ельцин устроил «предвыборный чёс» по регионам для встреч со сторонниками и известными людьми.

Вот что рассказал сам Астафьев: «Уже мы поднялись и пошли было из библиотеки, как президент приостановился и спросил меня: «А что у вас с собраньем сочинений, Виктор Петрович?» – «А ничего, лежит. Денег нет, важные спонсоры, не нача дела, слиняли». – «Ну, как же так, отчего же не обратились в правительство, ко мне, наконец, у нас же есть федеральная программа по культуре, мы бы вас туда включили. Это никуда не годится, издают чёрт знает кого, а вас-то, вас-то…». – И на ходу уж указание управделами: «Записать!».

И вскоре было издано роскошное собрание сочинений Виктора Астафьева в пятнадцати томах. О ту лихую, голодную пору для иного, даже известного, но не либерального писателя издать простенькую книжонку, хоть в мягком переплёте, смахивало на чудо; а уж о собрании сочинений, кажется, даже именитые робели мечтать. Однако ложка дёгтя портит бочку мёда, то же тут – Астафьеву пришлось включить в собрание верноподданнический очерк о том, как приезжал в Овсянку Борис Ельцин. К этому времени, русский народ уже «повеличал» Ельцина Паханом, что бросил Российскую Империю на разграбление и растерзание доморощенным и забугорным мародёрам, утопившим народ в крови и слезах. В очерке же Астафьева Ельцин выглядел прямо ангелом, замордованный русским народом, «давно уже впавшим в рабский маразм».

«…На этого дядю (Ельцина – П.Р.) валить все грехи, который имел глупость возглавить вконец расшатанное, насквозь прогнившее, в большевистской помойке протухшее общество, ныне легко – сам разрешает.. Трудящиеся жаловались потом, что, вместо того, чтобы „поговорить по-человечески“, я их чуть ли не матом крыл. Ну и пусть, что от них ждать, от наших трудящихся, давно уже впавших в рабский маразм и годных орать в бане, в огороде иль за пьяным столом.. Я пишу всё это в тот период, когда Россию снова охватила смута, и кто только не поносит Ельцина и не желает ему погибели. Всё это по-нашенски, по-русски, и всё это напоминает мне басню бессмертного, всегда своевременного батюшки Крылова, о том, как могучий Лев ослабел, заболел и всё зверьё, что трепетало перед ним, давай его облаивать, лягать, пинать, оплёвывать.. Не по силам ему, оказалось, тащить телегу в гору на одном колесе, остальные колеса промотали, пропили, растащили, надорвался от тяжести, ему неподъёмной. Но в пору не нашлось более такого безумца, который бы так храбро подставлял свою спину под российский тяжкий воз…»

Писатель, сочиняя хвалебную оду Ельцину, словно видом не видывал, слыхом не слыхивал, что из ста пятидесяти, сто миллионов русских людей разом беспросветно обнищало, что народ гиб, как на войне, проклятой им. Но в Отечественную войну народ по Астафьеву был жертвой бездарных и бесчеловечных военачальников, начиная от Сталина и кончая полковыми командирами, ныне же сам верховный начальник Ельцин стал жертвой бездарного и бесчеловечного русского народа. Вот такой очерк в послесловии собрания сочинений. Похоже, таков был уговор с либеральной властью, гласный или, негласный, такова была и цена пятнадцатитомника.

Либерально-буржуазная власть высоко и обильно оценила писателя за поддержку: премия «Триумф» Бориса Березовского (1991); Государственная премия Российской Федерации за роман «Прокляты и убиты» (1995); Пушкинская премия фонда Альфреда Тепфера (ФРГ; 1997); орден «За заслуги перед Отечеством» II степени (28 апреля 1999); Государственная премия