Хроника - Салимбене де Адам

господин Бартоло Тавернери, бежавший с некоторыми своими друзьями в Костамеццану. И /f. 288d/ тогда тевтонцы императора сказали изгнанникам: «Входите в Парму и захватывайте город, не опасаясь, потому что мы не окажем вам сопротивления». И изгнанные императором пармские рыцари тотчас же подошли к названному городу, не встречая никакого сопротивления, взяли его и удержали. И собрались жители Пармы на совет и собрание, и избрали пармским подеста господина Герардо да Корреджо. Случилось это в воскресенье 16 июня. А утром в понедельник упомянутые пармцы своевременно отправили послов в коммуну Реджо – господина Арманно де Скоти и с ним еще одного посла с требованием выдать им пленных из Пармы, содержавшихся реджийцами в оковах. Но господин Бозио, реджийский подеста, не пожелал их тогда выслушать.

О том, что пармцы по девяти причинам смогли легко войти в город и после взятия удержать его

Изгнанники по многим причинам смогли легко войти в Парму и взять ее. Первая причина в том, что король Энцо, коему отец поручил охранять город, ушел с кремонцами осаждать некий замок в епископстве Брешии, называемый Квинцано.

Вторая причина в том, что император находился в неком городе Ломбардии, называемом Турином, потому что он шел в Лион, дабы захватить там кардиналов и папу. Ибо, как говорят, какие-то люди обещали предать в его руки римскую курию. Однако «составили замыслы, но не могли [выполнить их]» (Пс. 20, 12). Почему? Потому что написано о Боге, Иов. 5, 12: «Он разрушает замыслы коварных, и руки их не довершают предприятия».

Третья причина состоит в том, что в этот день господин Бартоло Тавернери выдавал замуж свою дочь госпожу Марию за некого жителя Брешии, прибывшего за ней в Парму; /f. 289a/ и те, которые вышли навстречу приближающимся изгнанникам, перед этим пировали на этой свадьбе и отяжелели от вина и обильнейших яств; и поднялись они из-за стола, рассчитывая сокрушить всех в первой же стычке; но из-за того, что были полупьяными, сами были перебиты и повержены в Боргетто, на берегу реки Таро.

Четвертая причина – та, что город Парма был открыт со всех сторон, ибо не имел никаких укреплений.

Пятая причина состоит в том, что те, кто приближался с намерением вступить в город, сложив руки крестом и совершая крестное знамение, говорили вышедшим навстречу: «Во имя любви к Богу и блаженной Деве, Матери Его, нашей владычице в этом городе, позвольте нам вернуться в наш город, ибо безвинно мы были изгнаны и сосланы, и возвращаемся мы с миром для всех и не собираемся никому причинять никакого зла». Слыша это, пармцы, встретившие их на дороге без оружия, прониклись к ним состраданием и из-за их смирения, и из-за того, что узнали, что те идут с миром. И сказали им: «Во имя Господа входите в город без опаски, ибо во всем этом мы будем на вашей стороне».

Шестая причина: оставшиеся в городе жители не вмешивались в эти дела, поскольку не были ни с теми, что вошли в город, ни с теми, кто сражался за императора. Менялы сидели в своих лавках, другие – ремесленники – не прекращали работу в своих мастерских, как если бы ничего не случилось.

Седьмая причина была та, что знатные и влиятельные люди из числа сторонников императора сразу же покинули город, рассеялись по епископству, укрылись в своих замках и укреплениях и боялись их покидать.

Восьмая причина была та, что /f. 289b/ тевтонцы императора, узнав, что изгнанники убили пармского подеста, боясь смерти, позволили им вступить в город миролюбиво и делать там все, что угодно[1014]. Так же поступила стража дворца коммуны и башни. Посему мудрец говорит, Притч. 19, 25: «Если ты накажешь кощунника, то и простой сделается благоразумным». К этому подходят также слова, 4 Цар. 10, 4: «Они испугались чрезвычайно и сказали: вот, два царя не устояли перед ним, как же нам устоять?» Как если бы было два царя: господин Энрико Теста, подеста Пармы, и господин Бартоло Тавернери, который был сторонником императора в Парме и капитаном партии Империи. Эти двое «не устояли перед ним», а именно перед подошедшим к Парме клином, то есть войском, которое было на самом деле весьма малочисленным.

Девятая причина была та, что они возлагали большую надежду на то, что к ним отовсюду скоро подоспеет помощь.

О том, что помощь вступившим в Парму подоспела из пяти мест

Во-первых, от папы Иннокентия IV, у которого в Парме было много родственников и свойственников, и потому что Парма решила бороться против императора, врага его, и уже начала борьбу. Во-вторых, от Григория да Монтелонго, легата в Ломбардии, готового в Милане прийти на помощь с господином Бернардо ди Роландо Росси из Пармы, родственником папы Иннокентия IV, и с миланцами, как только за ними пошлют. В-третьих, от жителей Пьяченцы. В-четвертых, от графа ди Сан-Бонифачо из Вероны. В-пятых, от болонцев и феррарцев и от всех сторонников Церкви.

О тяжелейшей и запутанной войне, которая велась между Церковью и государством, то есть между императором и папой

Но здесь, дабы впредь понять запутанность положения, следует сказать о том, что сторонники Церкви из Модены пребывали вне города, /f. 289c/ а сторонники императора – в городе. Так же было и в Реджо.

Так же стало по прошествии времени и в Кремоне. И поэтому в те времена велась тяжелейшая война, продолжавшаяся много лет; и люди не могли ни пахать, ни сеять, ни убирать урожай, ни возделывать виноградники, ни снимать виноград, ни жить в деревнях. И такое положение было главным образом в Парме, Реджо, Модене и Кремоне. Но около городов люди трудились под охраной городских рыцарей, поделенных на кварталы по числу городских ворот. И вооруженные рыцари охраняли работающих целый день, и крестьяне работали в полях. А это было необходимо из-за наемников, разбойников и грабителей, которых стало слишком много, и они похищали людей и заключали их в темницы ради получения выкупа. Уводили они и быков на еду или на продажу. И если пленных не выкупали, они их подвешивали за ноги и за руки, вырывали у них зубы, клали в рот жаб, чтобы их быстрее выкупали; это было для тех горше и отвратительнее всякой смерти; а эти были жесточе демонов. И в то время человек смотрел на другого человека, идущего по дороге, с такой же охотой, с какой он смотрел бы на диавола. Ибо