Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

молодой солдатке от мужа, славшего весточку из далекого прикарпатского лазарета. Растроганная телеграммой, крестьянка усадила босоногого курьера за стол. Уплетая краюху хлеба с еще теплым парным молоком, он глядел на убогую утварь, на видневшийся через окно пустой двор с упавшим навесом, на одинокого петуха, бродившего у забора. Нет, здесь было совсем иначе, чем у попа в Буграх.

После революции, в 1922 году, он вновь попал в деревню — уже семнадцатилетним юношей. На этот раз он приехал в одно из сел Каменского уезда с выездной сессией Новониколаевского окружного суда как секретарь этой сессии. Судебные органы Сибири вели тогда напряженную решительную борьбу с самогонокурением. Страна еще не оправилась от страшного голода, а кулацкая верхушка сибирской деревни беспробудно пьянствовала. Так, в Славгородском уезде Омской губернии на самогон тратилась четвертая часть урожая, а по губернии только в январе было выявлено свыше семисот самогонных заводов. Укрытая в густой сибирской тайге «пьяная промышленность» производила «первач» в громаднейших количествах. У заводчиков был свой транспорт, своя торговая сеть, «снабы» и «сбыты». «Промышленники» сознательно переводили хлеб на самогон. Это не было равнодушием к судьбам голодающих. Это была непримиримая классовая борьба. Оружием кулака был самогонный аппарат.

С тех пор Елизарьеву не доводилось бывать в деревне. И вот сейчас — спустя девять лет — вновь оказавшись в ней, он с особенной силой ощутил потребность в умном дружеском совете. И судебное дело, из-за которого он прибыл сюда, и необычность обстановки, борьбы, отраженной на страницах этого дела, порождали все новые и новые вопросы.

«Где же правильное решение?»

На широком дворе, выстланном кругляшами лиственницы, начинает постукивать только что въехавшая подвода. Елизарьев высовывается из окна. Темно! Но вот распахивается освещенная дверь в избу, и он различает на мгновение прядающего ушами конька, телегу и две темные фигуры, поднимающиеся по крылечку. Кто-то приехал.

По сходцам редко топают сапоги, без стука открывается дверь комнаты.

Елизарьев оборачивается.

— Иван!

Это следователь Носов, Сняв мягкое бобриковое пальто, все в кляксах засохшей грязи, он тотчас же садится за стол и, с наслаждением уписывая кусок холодного мяса, начинает рассказывать:

— Понимаешь, у Дальнего плеса затонул приисковый шитик… — он быстро поворачивается к Елизарьеву. — Четыре пуда золота! Чуешь? Вот и еду. Лечу!.. А что это у тебя на подоконнике? Картошка? А в склянке, небось, горчица?.. Великолепно…

Он густо мажет картофелину горчицей, крепко солит ее и, отправив в рот, восхищенно разводит руками:

— Деликатес!.. Кстати, я страшно доволен, Николай, что мы здесь встретились. Мне нужен совет!

«Совет?»

Носов садится на низкий стульчик, отчего его длинная фигура комично складывается, а сухие острые колени почти достигают подбородка.

— Был я сейчас в одной трактовой деревне… Председатель тамошнего колхоза Демидов засеял двадцать га по невспаханной земле. Ну, райисполком направил нам об этом «происшествии» подробный доклад. У нас полистали его, почитали и — ко мне. «Поедешь, дескать, через село, вызови Демидова и решай на месте: судить его или не судить»… Приехал. Послал за Демидовым. А пока вызывали его, томился в сельсовете. Зной, духота… Представь, Николай: солнце забралось высоко-высоко, маленькое стало, белое, жжет яростно. Земля огнем дышит — аж соль выступила. Через дорогу, в тени, коровы стоят — даже от слепней отмахиваться перестали — до такой одури дошли. Словом, смотрю и думаю: еще такая неделя — и, считай, от всех всходов один пепел останется…

Елизарьев терпеливо слушает: он знает, что в такую минуту Носова не остановишь — увлекся. Всякое новое следственное поручение Иван буквально хватает на лету и приступает к следствию тем вдохновеннее, чем труднее задача. Он забывает о себе, не задумываясь, идет на любые неудобства и лишения, только бы доискаться до сути. В суде про него пустили шутку: «Скажите Носову: надо провести следствие на луне — в тот же час полетит!»

— Так вот, сижу у окна, наблюдаю, — продолжает свой рассказ следователь, — и вдруг сзади меня — шаги… Смотрю — Демидов. Большой, внешне спокойный. Начинаю допрос. А Демидов все как бы недослышит: ответит на мой вопрос — и покосится в окно. «Признаете, — спрашиваю, — себя виновным?» — «Признаю» — говорит. А сам слова глядит в окно. Тогда я сухо ему — официально: «Слушайте, Демидов, вы, кажется, до сих пор не усвоили, что статья, которая вам грозит, влечет за собой лишение свободы. Тюрьму!» — А он поднял на меня глаза и смотрит. Прямо, неотрывно. А потом и говорит — медленно так, глухо: «Побольше беда есть, товарищ следователь». — «Умер кто-нибудь?» — «Нет, — говорит, — хуже! Засуха! Вот если и эта туча мимо пройдет — погибли хлеба». И показывает мне на окно. Вижу — большая туча подходит. Темнее, темнее — и вдруг как посыплет! Ну, прямо ливень! Сразу дышать стало легче, посвежело вокруг, мокрой землей запахло! Стою я у окна, любуюсь, и Демидов со мною рядом. За подоконник ухватился и все небо осматривает. Потом рассмеялся: «Уж это не вы ль дождем распорядились? — спрашивает. — Обложной, стал быть, долгий. Пролетела, выходит, беда, товарищ следователь. С хлебом будут колхозы». А я подумал-подумал и говорю: «Нет у меня к вам больше дела. Поезжайте, говорю, домой, Алексей Кузьмич!» — «Совсем?» — «Совсем!»

Следователь делает по комнате несколько быстрых шагов и, повернувшись, говорит из темного угла:

— Как я рассуждал, принимая такое решение? А вот как. Если общая колхозная беда ближе сердцу этого человека, чем своя собственная, значит, он не преступник. И, значит, достаточно того, что я ему сказал. Ну, отвечай: прав? Или все-таки зададут мне баню?

— За что ж? — Елизарьев быстро поднимается из-за стола. — Твоя правота бесспорна.

Носов яростно тормошит приятеля за плечи.

— Ну, спасибо, Николай… А между прочим, знаешь, ехал я мимо полей колхозных, нарочно на эту непаханую деляну взглянул… Ничего хлеб… Разве немного хуже, чем на других… Ну, а у тебя что?

— У меня посложнее, Иван… Завтра мне предстоит рассмотреть дело о террористическом акте… Да ты садись.

Судья припускает огня в лампе и принимается рассказывать.

— Так… так… — тянет Носов, выслушав Елизарьева. — Как быть, спрашиваешь?

— Вот именно. Я должен найти судебный прецедент. Посоветуй, где?

— А ты не можешь задать мне вопроса полегче? — улыбается следователь. — Стоп. А может, поворошить мою походную кодификацию[5]?

Носов распахивает свой портфель. Тут и фотоаппарат, и кассеты в красных лаковых рамках, и лупа, и коробки мастики, и батарейки пузырьков в фанерном поставце, и великое множество других предметов. Он извлекает из портфеля довольно объемистую коленкоровую папку и развязывает тесемки.

— Я не уверен, что мы найдем ответ в этих разъяснениях. Не проще ли тебе поступить, как и в случае с Демидовым: не отыскивать прецедент, а создавать