Замок Кристо - Арно Штробель

— Да, Даниэле, я! Доброе утро. Можно войти, или ты теперь держишь старых друзей на пороге?

Всё ещё не найдя слов, он посторонился, пропуская её. Она улыбнулась и поцеловала его в обе щеки.

— Рада тебя видеть, Даниэле, пусть и в явно неподходящее время, — произнесла она с лукавым взглядом на его голый торс и пижамные штаны.

Варотто опустил глаза, оглядел себя и смущённо почесал затылок:

— В последние дни я всё время ложусь ужасно поздно. Пойду оденусь. А ты пока расскажи, что привело тебя ко мне в такую рань.

Когда минут через пять он вошёл в просторную, современно обставленную кухню, большая кофемашина как раз с утробным бульканьем наполняла чашки эспрессо.

Алисия сидела на одном из высоких кожаных барных стульев вокруг той самой стойки, за которой они с Франческой каждый вечер, с бокалом вина в руках, рассказывали друг другу о прожитом дне. Перед Алисией стояла пепельница, в которой она как раз придавливала окурок.

— Ты, я вижу, всё ещё отлично здесь ориентируешься, — сказал он, неодобрительно кивнув на сигарету. — И знаешь ведь, что я это терпеть не могу.

— О, узнаю́ прежнего Даниэле! — отозвалась она с усмешкой. — А ты знаешь, что я это люблю, — так что будь добр, позволь мне мой маленький порок. Пепельница, кстати, стояла на том же самом месте, что и всегда.

Молча он взял обе чашки с дымящимся эспрессо и сел на стул напротив.

С Алисией его познакомила Франческа. Та тоже работала в «Кортанеро», хотя и в другой редакции: журналистка писала о Ватикане, где её ценили за объективные и взвешенные репортажи. Она располагала превосходными связями в Римской курии и регулярно обедала с директорами пресс-службы и ватиканской газеты «Оссерваторе Романо».

— Алисия, я искренне рад твоему визиту, — сказал он с улыбкой, глядя ей в глаза. — Но, как ты наверняка понимаешь, меня несколько удивляет, что ты появляешься у меня в этот обычный вторник утром. Насколько я помню, ты вообще-то никогда не бываешь на ногах так рано; Франческа как-то говорила, что тебя раньше одиннадцати не увидишь. Так зачем же ты здесь?

Улыбка исчезла с её лица.

— Я здесь из-за этих страшных убийств, о которых мы вчера писали.

— Конечно, убийства! — вспылил Варотто и хлопнул ладонью по стойке. — Надо было догадаться. Тебе вовсе не до меня; не тоска по мне не давала тебе спать, нет! Ловкая репортёрша просто использует личные связи, чтобы первой добраться до свежей информации.

У Алисии от изумления приоткрылся рот. Через мгновение её лицо потемнело.

— Говорят, ты был циничным грубияном, Даниэле, пока Франческа не сделала из тебя нормального человека. Я никогда в это не верила — когда я познакомилась с тобой, она уже взяла тебя под своё крыло. Но теперь у меня появляется представление о том, каким ты был прежде и каким, похоже, снова становишься.

Она перевела дыхание.

— Да, я репортёр. И, разумеется, когда речь идёт о серии убийств с религиозным подтекстом, я обращаюсь к следователю, который ведёт дело. Это моя тема. Но что касается личных связей — это ведь ты сам хотел держать дистанцию! Ты сказал мне тогда на похоронах, что пока не хочешь видеть людей, с которыми вы оба дружили. Я это уважала. Но это не значит, что я не думала о тебе. Не раз я размышляла, позвонить ли, — и так и не решалась.

Молча выслушав её, Варотто в очередной раз отметил, что эта хрупкая тридцатишестилетняя испанка была поистине красивой женщиной — и настоящим сгустком энергии.

Солнечные лучи, падавшие через окно, придавали её длинным тёмным волосам рыжеватый отблеск — наследство отца-галисийца, о чём она рассказала им с Франческой давным-давно, на одном из тех домашних ужинов.

— Прости, Алисия, — произнёс он с виноватым видом. — Ты права. Я думал, что не выдержу, и потому хотел отгородиться от всех. Извини… Итак, что ты хочешь узнать?

Алисия усмехнулась:

— Всё просто: что тебе удалось выяснить такого, чего мои коллеги ещё не знают?

ГЛАВА 16.

Ватикан. Апостольский дворец.

Этот человек мог бы сойти за одного из многочисленных немецких туристов, ежедневно наводняющих Рим, — если не считать того, что ни один из них никогда не оказался бы на том месте, где сидел он.

Одетый непринуждённо — джинсы, белая футболка, серый пиджак, — загорелый мужчина с длинными светлыми волосами до плеч пристально смотрел Папе Александру IX в глаза.

Его поведение при встрече поначалу удивило и Святого Отца, и префекта Конгрегации доктрины веры. Вопреки всякому протоколу Маттиас не стал дожидаться, пока кардинал его представит: без колебаний он подошёл к Папе и опустился перед ним на колени.

— В смирении и раскаянии признаю́, что совершил страшное. Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Тут Фойгту, наблюдавшему эту сцену от двери с приоткрытым ртом, стало ясно: немец четыре года ждал отпущения за свой тяжкий грех.

И Папа, судя по всему, осознавал всю значимость этого мгновения, — ибо поднял руку и с торжественной серьёзностью осенил Маттиаса крестным знамением.

— Бог, милосердный Отец, смертью и воскресением Своего Сына примирил мир с Собою и послал Духа Святого во отпущение грехов. Через служение Церкви да дарует Он тебе мир. Итак, отпускаю тебе грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Целую вечность они пребывали в этом положении — один стоя, другой коленопреклонённый, склонивший голову в глубоком смирении.

Тихо вышел кардинал из комнаты. Дежурный гвардеец-швейцарец бесшумно затворил дверь.

Теперь глава католической церкви и его гость сидели друг напротив друга в молчании.

— Что вы думаете об этой серии убийств? — нарушил наконец тишину Папа.

Маттиас вздохнул.

— Ваше Святейшество… поначалу я думал о душевнобольном. Мне казалось, что это опасный преступник с какими-то сообщниками, но никак не религиозное тайное общество. Однако жертва на четвёртой остановке поставила меня в тупик. Тот, чьё имя нам известно. Тот, кого похитили ребёнком и кто двадцать лет числился в розыске.

Он помедлил.

— У него была такая же поблёкшая татуировка, как у всех остальных неопознанных жертв. Если выяснится, что и они были похищены детьми, — значит, за этим стоит некое тёмное братство. Один человек не способен так задолго спланировать подобную серию убийств. Двадцать лет не удержишь сообщников в повиновении, если не посвятить