Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

людей, дабы отомстить за то, что мы учинили с татарами из Андреоф, чей правитель был предан нами столь постыдной смерти <…> двадцать один пленный был повешен в качестве возмездия за жестокое убийство наших трех казаков. Один из пленных с отрезанными носом и ушами был отправлен к султану Уденичу с письмом, в котором султана бранили за дикую жестокость по отношению к нашим невинным посланцам. Священник же за его нечеловеческое варварство был четвертован» (с. 257–259).

Можно сказать, что повествование Брюса есть развернутый комментарий к лапидарным записям в дневнике ингерманландца, в подлинности которого нет ни малейших сомнений и который таким образом подтверждает важность повествования Брюса о Персидском походе как надежного источника.

Результатом свирепой политики по отношению к народам Прикаспия стала не менее свирепая реакция сплотившихся горских владетелей. Именно от Персидского похода имеет смысл отсчитывать начало великой Кавказской войны.

Если рассматривать записки капитана Брюса с точки зрения их ценности как исторического источника, то нужно выделить два сюжета – первые книги (главы) о Персидском походе, включающие рассказ о движении армии по Волге к Каспию, насыщенный бытовыми подробностями, изложение хода военных действий с достоверным описанием не только деталей происходившего, но и всей тяжкой атмосферы этой брутальной авантюры, во многом характеризующей стиль деяний первого императора. В этот сюжет входит и участие Брюса в междоусобиях наследников калмыцкого хана Аюки за власть над воинственными кочевыми улусами.

История жестокого противостояния ближайших потомков хана Аюки достаточно хорошо изучена, равно как и роль русской администрации в этом противостоянии. Астраханский губернатор Артемий Волынский, в ведении которого были «калмыцкие дела», писал вице-канцлеру Остерману: «…сколько дел, государь мой, я не имел, но такого бешеного еще не видал, от того в великой печали»[31].

В источниках и исследованиях зафиксирована яростная борьба трех претендентов на ханский трон в ситуации надвигающейся смерти Аюки. Это сын старого хана Церен-Дондук, которого как своего преемника назвал Аюка (Брюс называет его Шурундундуком), и два внука Аюки – Дондук-Омбу (Брюс называет его Дундуамбу) и Дасанг (Брюс называет его Дасаном).

Поскольку мы убедились в достоверности описания событий Персидского похода, предлагаемого Брюсом, то есть основания доверять его рассказу о династической распре калмыков. Уникальность его как свидетеля в том, что он по приказу Волынского возглавлял отряд в 1500 штыков и сабель (пехоты и казаков), который защищал права Дасанга против объединившихся Церен-Дондука и Дондука-Омбу. Дело дошло до кровопролитных сражений.

Есть основания считать, что сведения, содержащиеся в записках, представляют немалую ценность для исследователей истории как калмыцкого народа, так и имперской политики на юго-восточной границе России в первой половине XVIII века.

Надо обратить внимание на то, что история Персидского похода, включая «калмыцкие дела» и работу по описанию Каспия, хронологически структурирована у Брюса гораздо тщательней, чем описание предыдущих периодов.

Как мы видим, приводимая Брюсом датировка событий в основном совпадает с датировкой дневника поручика-ингерманландца.

Главные сомнения вызывают географические сведения, сообщаемые Брюсом. Он утверждает, например: «…через сто сорок верст от Карабугаза мы вошли в устье знаменитой реки Дарья» (с. 284), то есть Аму-Дарьи, однако, как уже говорилось, Аму-Дарья впадает в Аральское море. Названия и местонахождение рек, о которых пишет Брюс, не соответствуют данным наиболее авторитетного в XVIII веке труда Ф. И. Соймонова «Описание Каспийского моря». Восточный берег Каспия, в отношении которого Брюс часто ошибается, Соймонов описывал в 1726 г., через четыре года после Брюса.

Хронологическая структурированность глав о Персидском походе свидетельствует о наличии у Брюса в этот период неких записей, в отличие от предыдущих периодов. А многочисленные ошибки в отношении географии Каспия труднообъяснимы.

Второй сюжет записок, на который не случайно обратил особое внимание Устрялов и который представляет особую ценность для исследователей Петровской эпохи, – личность царевича Алексея Петровича, причины его смертельного конфликта с Петром и, главное, отчет о последних днях и часах жизни царевича, свидетелем которых был автор записок.

Рассказ шотландца противоречит официальной версии, и это очень важно, поскольку исходит от очевидца. Недаром Устрялов счел необходимым настойчиво его опровергать. Главным аргументом было утверждение, что Брюс вообще не был в России. Быть может, если бы не рассказ об отравлении, Устрялов отнесся к запискам Брюса более лояльно.

Как бы то ни было, рассказ Брюса о последних днях царевича остается единственным свидетельством несомненного очевидца, и в этом его важность. Уже одно это делает записки Брюса источником уникальным.

Фигура царевича Алексея Петровича проходит через значительную часть записок. Впервые Брюс увидел его в январе 1714 г.: «В ту зиму в Москву приехал царевич, и я впервые его увидел. При нем была его любовница, финская девица низкого происхождения. Я часто наносил ему визиты вместе с генералом, и сам царевич нередко бывал в генеральском доме, обычно в сопровождении подлых и низких людей. В одежде он был неопрятен, отличался высоким ростом, был хорошо сложен, смугл, волосы и глаза имел черные, выражение лица угрюмое, голос сильный. Нередко он удостаивал меня чести беседовать со мною по-немецки, прекрасно владея этим языком. Простонародье его обожало, но люди более знатные не питали к нему особенного почтения, да и он к ним никакого уважения не проявлял. Его всегда окружала компания разгульных, невежественных попов и других презренных людей с дурным характером, в обществе которых он обычно рассуждал о том, что его отец запретил в стране все древние обычаи, и объявлял, что как только он наследует трон, то быстро вернет Россию к прежнему состоянию, и грозил уничтожить без колебаний всех отцовских фаворитов» (с. 136–137).

Окружение Алексея после 1711 г., когда он сблизился с Александром Кикиным и князем Василием Владимировичем Долгоруким, достаточно хорошо известно. И не очень правдоподобно, чтобы он постоянно появлялся со свитой из сомнительных личностей.

Брюс прав, говоря о популярности царевича у простонародья, но совершенно не прав, говоря о пренебрежительном отношении к нему знати.

В это время кроме Кикина, который тогда был еще значительным лицом – начальствовал над Адмиралтейством и пользовался доверием царя, в опалу он попал в конце года, – и князя Василия Долгорукого, ближайшего к Петру в это время человека, к наследнику весьма благоволили такие значительные лица, как князь Яков Долгорукий, фельдмаршал Шереметев, князь Дмитрий Михайлович Голицын, киевский губернатор, снабжавший Алексея книгами и обсуждавший с ним ситуацию в стране. Этот список далеко не полон. Через четыре года во время следствия выяснилось, что на царевича были ориентированы многие значительные люди петровской элиты.

Любые действия царевича трактуются Брюсом вполне определенным образом.

Царевич обвиняется в демонстративном неуважении к отцу – он не пожелал поздравить Петра с победой при Гангуте, что вызвало гнев царя. Но на самом деле в это время Алексей был в Карлсбаде и оттуда прислал восторженное поздравление.

Алексей отправился в Карлсбад по решению врачей и прямому приказу отца.