Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

Тут присутствует некоторая путаница. Предполагалось, что устье Аму-Дарьи, впадавшей на деле в Аральское мере, находится на восточном берегу Каспия, а крепость Святого Креста возведена была во время Персидского похода на западном берегу – побережье Дагестана. Но для Брюса в тот момент это не имело значения. Ему назначение командиром полка с соответствующим повышением в чине, притом что полк дислоцировался на Каспии, казалось ссылкой. Между тем надо понимать, что после того, как Петр завершил свои дела на западе и понял бесперспективность турецкого направления после Прутского похода, он сосредоточил свое внимание на юго-востоке, на обоих берегах Каспия, с которых, по его представлениям, открывалась дорога к северным границам Индии. На Каспий был направлен делающий карьеру Артемий Волынский. На Каспии служили молодые перспективные офицеры, как, например, поручик флота Травин, обучавшийся морскому делу в Англии и обследовавший, как и Брюс, каспийские берега.

Таковы были представления Петра и его окружения. Но Брюс, недавно вернувшийся оттуда, знал помимо прочего о страшной смертности в гарнизоне Святого Креста. Принести себя в жертву грандиозным замыслам императора он не был намерен.

Мы знаем, что с 1720 г. он состоял капитаном Астраханского пехотного полка и командовал ротой. Но если в его офицерской «сказке» этот факт просто зафиксирован, то в записках он сообщает: «Царь назначил меня капитаном собственной дивизии. Я получил роту в Астраханском полку, стоявшем тогда в Ревеле, куда мне и приказали явиться. Там мне надлежало провести инспекцию и ускорить дополнительные работы над оборонительными сооружениями, запланированными его величеством в прошлом году» (с. 212).

Если в «сказке», официальном документе, Брюс говорит об «указе из Военной коллегии», то здесь речь идет уже о личном распоряжении царя. Это вполне может быть правдой, если учесть статус Астраханского полка. Астраханский полк, сформированный в 1700 г. как полк Романа Брюса, что в данном случае знаменательно, вместе с Ингерманландским полком и «коренными» гвардейскими полками Преображенским и Семеновским составлял «царскую дивизию». По существу, Ингерманландский полк, сформированный в 1703 г. лично Меншиковым, отбиравшим для него лучших офицеров и солдат армейских полков, и Астраханский полк были «молодой гвардией».

Да, Брюс получает назначение в «царскую дивизию» по желанию самого царя и ответственное поручение по укреплению Ревеля. Но он служит уже без малого десять лет, оставаясь в том же капитанском чине.

Мы знаем, что «система ценностей» Петра была своеобразна, и гвардии сержант Щепотев мог быть назначен надзирающим при фельдмаршале Шереметеве и чувствовать себя «государевым оком» при родовитейшем полководце. А фельдмаршал боялся гвардии сержанта и терпел его оскорбления.

Но здесь иная ситуация. Для опытного образованного военного профессионала командование ротой даже в полку «молодой гвардии» на десятом году русской службы вряд ли можно было считать удачной карьерой.

И через некоторое время это ощущение неудачи прорвалось у Брюса, и он потребовал отставки.

Как бы то ни было, на тринадцатом году русской службы Брюс сам пресек для себя возможность карьерного продвижения.

Его заявление о «состоянии рабства», которым видятся ему его службы, свидетельствует о постепенном нарастании неудовлетворенности. Это уже последние месяцы его пребывания в России. До этого он постоянно подчеркивает свое привилегированное положение, в частности прямой доступ к царю: «На следующий день после прибытия [в Астрахань] я явился к его императорскому величеству и преподнес ему три куска гипса, которые взял в Тенешево, и это так сильно его обрадовало, что он тут же отдал мне приказ разработать карьер, оказавшийся прекраснейшим в своем роде» (c. 240). Правда, далее никаких упоминаний деятельности Брюса в Тенишеве не встречается, что еще раз свидетельствует об особенностях жанра записок – отсутствии структурной организации текста.

Любопытно примечание, которое делает Брюс по поводу этого эпизода: «Однако его величество не задумался о трудностях, которые ожидают тех людей, на чьих землях обнаружится нечто подобное, ибо они не только лишены всякой выгоды от находки, но и обязаны разрабатывать шахту своими крепостными, не получая никакого вознаграждения, что подтверждает русскую поговорку: “Все, что имеем, принадлежит Богу и императору”» (с. 240).

Это нечастый случай, когда Брюс оценивает происходящее с точки зрения европейских нравов.

Петр, возвращаясь по завершении активной фазы Персидского похода, приказывает Брюсу его сопровождать. При этом капитан плывет на одной галере с Алексеем Васильевичем Макаровым, статс-секретарем императора, одним из самых доверенных сотрудников Петра.

Если Брюс и преувеличивает свою близость к царю с понятной целью придать себе вес в глазах читателей, то и отрицать такую возможность мы не можем. Флигель-адъютант при влиятельных военачальниках по своему положению вполне мог время от времени оказываться рядом с государем. Подобная возможность была у него и во время Персидского похода, описание которого не только важно в качестве еще одного источника, но в данном случае является доказательством достоверности сообщаемых Брюсом сведений. Это тот случай, когда рассказ Брюса можно проверить дневником участника похода, подлинность которого не вызывает сомнений.

Мы располагаем копией дневника поручика Ингерманландского полка, который сохранился в бумагах Вольтера. Дневник этот ранее не публиковался, и Брюс знать его не мог, и если совпадения некоторых сюжетов в описании Брюсом Прутского похода с записками Моро де Бразе еще можно объяснить заимствованием, то в данном случае это невозможно.

Между тем совпадения эти чрезвычайно значимы. В отличие от описания Прутского похода, история похода Персидского, воспроизведенная Брюсом, изобилует выразительными и значимыми эпизодами.

Поручик-ингерманландец (фамилию его установить не удалось) записывает в дневнике: «11-го мы снова снялись с лагеря и продолжили марш.

NB. Е. В., осердившись, приказал отнять шпаги у всех офицеров Дивизии (имеется в виду «царская дивизия». – Я. Г.) и заставил их нести по четыре ружья. Они принуждены были носить их более часа времени, как арестанты, после чего Е. B. забрал ружья и вернул им шпаги, и жаловал целованием руки. Все это произошло потому, что при появлении врага они оказались с разряженным ружьем.

NB. Старшими – среди них были Мамонов и Румянцев» [29].

Чтобы понимать серьезность эпизода, надо помнить, что сорокадвухлетний генерал-майор Иван Ильич Дмитриев-Мамонов, командовавший в этом походе гвардией, был одним из приближенных Петра, в частности, он был главой одной из «майорских канцелярий», розыскная деятельность которой закончилась смертным приговором сибирскому генерал-губернатору Матвею Петровичу Гагарину.

А генерал Александр Иванович Румянцев прославился тем, что выследил бежавшего царевича Алексея Петровича, и, по одной из версий, участвовал в его убийстве. Он входил в круг довереннейших сотрудников императора.

Как и в случае с Моро де Бразе, Брюс описывает этот эпизод более подробно: «В тот момент его величество ехал в арьергарде и, проскакав вдоль войска, спросил, заряжено ли у всех оружие. Когда же узнал, что не заряжено, самолично дал приказ его зарядить, а также велел всем офицерам его дивизии собраться у начала строя гренадерской роты, где, когда мы собрались, сурово укорял