Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

вывод. Здесь был и Шиллер («Дон Карлос»), и Шекспир («Укрощение строптивой»), и Газенклевер («Деловой человек»), и Скриб («Стакан воды»), и «Ревизор» Гоголя, и «Последняя жертва» Островского, и «Идеальный муж» Уайльда, и многое, многое другое. Во всех этих ролях он умел быть выдающимся, уникальным.

Помню, на гастролях в Харькове мы играли «Золотую осень» — пьесу Кайяве и Флёра весьма примитивного содержания. Радин играл отца, Е. М. Шатрова девушку, я — сына.

Радин никогда не был гастролером в худшем понимании этого слова. Он прежде всего был поводырем молодежи, ее наставником. У молодости всегда горячие стремления. Радин это учитывал. В то время в процессе работы над пьесой не было долгих застольных бесед. Радин тремя-четырьмя словами излагал поведение героя и предлагал действовать. Николай Мариусович готовил роль практически и всегда умел подсказать нам, молодым, такие точные, такие тонкие и меткие детали, что роль сразу становилась ясна.

И в домашней жизни нашей летней гастрольной группы Радин стремился к тому, чтобы наши дни были наполнены трудом, творчеством. Он сам вел жизнь труженика и нас учил этому.

Радин никогда не был ревнивцем, завистником. Успех спектакля он делил вместе со всеми. Он вовсе не считал, что ему всегда все удается. Умел признаваться в неудачах и даже извинялся за них перед товарищами. Помнится, произошел однажды такой случай. В спектакле «Чудеса в решете» А. Н. Толстого вместо не поехавшего на гастроли В. А. Владиславского играл Николай Мариусович. Роль эта ему не удалась, и он пришел к нам, молодым, и с искренним огорчением сказал:

— Ерунда, ничего не получилось. Если вам не стыдно, я буду продолжать играть эту роль.

В театре бывш. Корша Радин создавал атмосферу подлинного творчества. И я счастлив, что играл в этом театре в его время и вместе с ним. Сейчас во многих наших театрах почти совершенно исчезло понимание необходимости вдумчивой работы над ролью дома. Длительные сроки иногда охлаждают артистов, успокаивают и не стимулируют к домашнему анализу я разбору. Чрезмерное злоупотребление сроками подготовки постепенно укрепляет актера в мысли, что роль авось сама пойдет или что-нибудь придумает режиссер. А отсюда — самоуспокоение и малая производительность.

Я застал то время, когда Радин стремился к созданию ансамблевых спектаклей, работа над которыми не растягивалась на длительный период, а всегда была трудоемкой, ужатой и обязывала артиста к постоянному тренажу.

Поэтому почти у каждого в труппе было так много личных успехов. И в этом огромная заслуга Радина, который воспитывал каждого, зажигал каждого, вдохновлял каждого, с кем он встречался.

Современные актуальные пьесы тогда только что входили в репертуар театра. Мне пришлось играть с Радиным в пьесе Льва Никулина «Инженер Мерц». Это была пьеса о мучительных раздумьях над жизнью. В ней рассматривалась проблема отношения специалистов к Советской власти. Радин исполнял роль Мерца, честного работника, искренне отдавшего свои знания новому строительству. И вот случилось так, что Мерца сняли с работы. Обиженный, оскорбленный несправедливостью, он все же до конца остается верным Советской власти.

Надо было знать Радина — комедийного актера, чтобы понять, как необычна и непривычна была для него роль человека с большой душевной драмой. В это время Радин был уже в возрасте, он привык к другому образу сценического мышления, к другой манере поведения, к иной мелодии голоса и жеста. Радин отнесся к этой роли с чувством глубокой ответственности. Он старался ощутить и передать в спектакле дыхание времени, своим, радинским, путем прийти к тому, чтобы пьеса эта не была бы для него и для театра проходной, случайной, чтобы она осталась в репертуаре надолго.

Пытливыми, жадными глазами искал Радин в окружающей его жизни сходные проблемы, чтобы сделать достоверным, узнаваемым сложный образ инженера Мерца. Он искал и находил соответствующую форму раздумьям инженера Мерца в сценах отчаяния, в сценах, где нужно было быть глубоко искренним. Он старался прочувствовать и понять психологию современного человека и воплотить ее на сцене, а не подменить внешним изображением.

Может быть, только актер может понять, как это было трудно. Все было другое, нужны были новые краски. Помню, как во время монолога я с изумлением увидел необычную для него позу: он зябко ежился в своей домашней куртке — он, актер такого всегда открытого, блистательного жеста. Он отказался от своей нарядной, праздничной внешности, сидел ссутулившись, весь сосредоточившись на внутренней боли.

Ритм его речи, всегда легкий, парирующий, стал как-то грузнее. В этой роли он не прибег ни к одной из знаменитых «радинских» интонаций. Каким-то новым, глубоким блеском засверкали его глаза. Этот актер легкой комедии сумел создать образ человека у книжной полки, и эти книги были не декоративным фоном, а частью его существа.

В этой роли Радин для меня, да, я думаю, не только для меня, прозвучал совершенно по-новому. Прикосновение к новой жизни, которой он не сторонился, как можно было ожидать от актера его толка, а лез в нее, словно переродило его. Не случайно у него и знакомые появились другие, новые, неожиданные для него. Не для того чтобы скопировать, а чтобы проникнуться незнакомой ему психологией.

Он прорвался в новый пласт — и это открыло нового Радина. Я думаю, что именно роль Мерца проложила ему пути к «Высотам» и «Строителю Сольнесу», и, конечно, к «Бойцам» Ромашова, где он играл Ленчицкого-сына.

В «Высотах» Ю. Либединского тоже поднимаются острые, злободневные вопросы, тоже борьба коммунистов с вредителями. И здесь Радин в сходных образах сумел не повториться и создал характер, отличный от характера инженера Мерца.

Нашел Радин свою силу голоса и в антивоенной пьесе К. Вотейля «Ремесло г-на кюре». Эта новая французская комедия была тогда злободневна и не только во Франции. В ней есть и острота сценических положений и блеск диалога, но, главное, в ней был социальный протест и сатира на послевоенное буржуазное общество Франции.

Герой пьесы — деревенский священник — проходит всю первую мировую войну санитаром. Он возвращается к себе в приход, зараженный «идеями». Кюре хочет бороться за интересы «бедняков» и вымирающих аристократов, восстает против безнравственности, лицемерия господствующего класса во имя утверждения «христианской морали». Грубоватый, простодушный попик, он обнаруживает твердость и мужество, когда высшее духовенство потребовало от него поддержки консерватора на выборах в палату депутатов.

Как тщательно работал Радин над этой ролью, как превосходно сыграл ее. И каким воинствующим сарказмом был проникнут его монолог:

«Во времена войны французы ставили бога рядом с орудием и кричали: «С нами бог». Немцы сажали бога на перископ подводной лодки и