Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Поверьте, не от теа-погоды,

От нас зависит наш успех.

Пройдет для театра безвременье,

Искусство прыгнет до небес,

К Вам возвратится вдохновенье

Для новых творческих чудес.

Нам, старикам, гораздо хуже,

Устали, износились мы.

Не верят нам, наш выход уже,

На новый путь из старой тьмы.

Вот я — и крепок по натуре,

Но старость — жалкая юдоль,

Мне фугой не пропеть в це-дуре,

А разве изредка в це-моль.

Простите, не моя стихия

Играть на рифме, мне Вас жаль.

Плохие написал стихи я,

Те лучше — к М. М. Блюменталь.

Чтобы не остаться в вечном сраме,

Кончаю и, как кавалер,

Целую ручку Вашей даме,

Вас обнимаю.

Ваш Н. Р.»

Я любовно храню это дорогое письмо, как и многое другое, с большой и глубокой памятью о дорогом Николае Мариусовиче.

А. П. Петровский

Коршевская студия не напоминала учебного заведения с систематическими занятиями. Главное — практическое освоение сценических навыков. Это разбивало свойственную ученикам скованность и помогало выявлению способностей. Андрей Павлович и Николай Мариусович руководили занятиями в студии и были внимательны к тем, кого они считали достойным.

В Коршевскую студию я пришел с актерским «сундучком», в котором хранилось накопленное у Синельникова: богатство и утиль. Тот утиль, что быстро собирается от неумения ценить богатство.

Штампы — пассив, но есть еще озорство, фантазия, смелость, дающая вольный выход темпераменту. Со всем этим и возник я однажды на уроке Андрея Павловича Петровского.

Когда Андрей Павлович появлялся, казалось, что входило само здоровье и оптимизм. От него всегда веяло свежестью. Коренастый, почти квадратный. Академическая шапочка скрывала лысину, раскрыленные темные брови придавали ему некоторую суровость, белая апашка, лежащая на воротнике пиджака, молодила его облик.

Многое поразило меня на уроке. О многом мне пришлось потом размышлять, ибо с подобным педагогом и по такой твердой системе я никогда еще не занимался. Готовили «Снегурочку» А. Н. Островского.

«Конец зиме, пропели петухи, Весна-Красна спускается на землю. Полночный час настал, сторожку Леший отсторожил,— ныряй в дупло и спи»,— начинала студийка Варенцова, игравшая Лешего.

А действительно, как это начать? И принимались за работу. Нет, это не были литературоведческие раздумья или психологические словоизлияния, которыми сейчас мы часто грешим.

— Это сказка,— говорил Андрей Павлович.

Как создать атмосферу сказочного леса? В чем ее искать? В звуках? В поступи зверей? В ощущении тишины или бурелома? В отзвуках эха? Все приводилось в движение. От каждого присутствующего на занятиях Петровский требовал активного участия.

— Отнеситесь ко всему, что вы делаете, серьезно. Даже если вы закричите петухом, верьте в то, что вы петух.

Петровский увлек всех. Вдруг неожиданно возникая хоровод леших. Начиналась пляска и прыжки с визгами. В этих вакханалиях ощущалась тренированности тела, которая приобреталась на уроках Виктора Александровича Жанто, циркового артиста, преподававшего акробатику. Я узнал, что много времени отдавалосм пластическим этюдам и танцам, которые во многих студиях Москвы с большим знанием дела вела А. Шаломытова.

Андрей Павлович своим ученикам давал возможность фантазировать, но требовал претворять эти фантазии на практике. От его опытного, наблюдательного глаза ничто не ускользало. Он незаметно и вовремя умел подсказать каждому нужное в сцене, а иногда снимал пиджак и увлеченный, забыв о годах, сам с полной отдачей включался в этюды.

Меньше всего он рассуждал. Разговоры и объяснения его утомляли.

— Ты не рассказывай, а показывай,— говорил он обычно и артистам и ученикам.

Может быть, сегодня я заменил бы термин «показывай» словом «действуй». Оно точно определяет педагогическое и режиссерское требование Андрея Павловича. Но тогда для театра этого слова еще не «изобрели». Он не учил с голоса. Ненавидел «попугайскую теорию». Умел очень ловко «привораживать» актера к нужному поведению, действию. Уловив в ученике что-то неповторимое, своеобразное, то, что будет заражать и притягивать зрителя, Петровский умел исподволь, не насилуя актерскую природу, дать возможность этим ценным качествам развиться до конца. Он умел точно определить характер, стремление, угадать внутреннюю, еще, может быть, скрытую силу молодого актера и методично, развивая ее, вырастить артиста. Это ведь одна из самых тонких и ответственных задач всякого педагога, а театрального в особенности. На уроках Петровского я осознал, что педагогом надо родиться, что учить должны и могут только хорошие, добрые люди.

Я не стану здесь подробно описывать метод Андрея Павловича, я отмечу только, что в системе Станиславского живут и развиваются зерна того, что делал педагог Андрей Павлович Петровский и другие, подобные ему.

Они — практики, они нащупывали здравые пути, чтобы сегодня улучшить дела своего театра. Станиславский увидел в этом величайшие возможности для актеров мирового театра, театра будущего.

В театроведении существует, на мой взгляд, огромный пробел — об одном из самых крупных учителей, творческом наставнике и режиссере А. П. Петровском нет не только монографии, нет сколько-нибудь полного анализа его работы. А ведь если говорить о его учениках, надо упомянуть десятки имен великолепнейших артистов столицы и периферии.

Впервые я увидел Андрея Павловича в Харькове, когда мне было шестнадцать-семнадцать лет. В этом возрасте увлечения особенно сильны и непосредственны. Среди множества ярких артистов харьковского театра Андрей Павлович Петровский для меня был прекраснее всех. Больше всего меня поражало, что я на сцене никогда не мог его узнать. Его гримы были необыкновенны. Это не было чудесами трансформации, подобными Фреголи или Франкарди. Это были чудеса актерского перевоплощения: внешний всегда очень выразительный вид гармонировал с внутренним миром его театральных героев. Сценические рисунки Петровского были неожиданными. Он буквально потряс меня в мольеровской комедии «Школа жен»: в одном и том же спектакле он играл двух философов. Один был толст, другой тонок. Они появлялись в разное время с двух сторон сцены, и нельзя было представить себе, что эти два таких непохожих, таких противоположных образа созданы одним и тем же артистом. Они были разными во всем, и, что самое главное, во внутреннем ритме: каждый жил в своих собственных измерениях. Один был степенный, глубокомысленный, сухой и догматичный. Другой — темпераментный, полнокровный и крикливо-глупый. И, что самое ценное, Петровский ни тем, ни другим не представлялся, а действительно был. Как это удавалось ему? Природа одарила его многими талантами и острым умом. Он умел глубоко и аналитически проникать во внутреннюю сущность пьесы, умело сочетать свое видение образа с авторским предложением, умел четко провести линию жизни своего героя и тонко переплести ее с линиями жизней всех остальных персонажей спектакля. Он мыслил образно и умел подчинять своим мыслям свое тело.