Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

не давая этой прародине потеряться во множественном. Тем, кого удивляет то, что Шитао придает первой черте такую силу откровения или воплощения (если использовать привычные для нас термины), а то и наделяет ее функцией посредничества абсолюту, я напомню, сколь странные фантазии служат опорой нашей собственной мысли, когда она берется за осмысление Первоначала. А теперь представим себе духовный мир, не одержимый ни Богом, ни Демиургом, – мир Китая, который не мыслил себя на каркасе великой космогонии и не присягал непреложной легенде о Творении: занять место подобных, более или менее сказочных, инсценировок выпало в нем этой первой – единой – черте, проведенной кистью. Он даже отказывается от этих инсценировок, развенчивает их, сводит к «самому простому»: достаточно одной черты. Она является достаточным, эмблематическим – без тени занимательности и драматизма – изображением того, что составляет «тайну», но абсолютно естественную тайну, всякого свершения.

Вот к чему подступает трактат Шитао. Первая черта, еще не обретающая различий и потому единая, то есть одновременно единственная и высказывающая «одно», есть «основоположение всего, что есть», «корень всех явлений-изображений» (Шитао, гл. 1). Ибо, как бы впоследствии ни плодились формы и вещи, как бы ни представлял художник «потрясающее многообразие пейзажей или фигур», «особый характер животных или растений», «углы и пропорции водных поверхностей и зданий», если ему при этом не удается глубоко проникнуть в связи между вещами, развернуть в полной мере их взаимное расположение, то дело в том, что он еще не постиг «безмерную меру» единой черты кисти. Эта черта – первый шаг и вместе с тем конечный итог всякого обучения; эта черта «заключает в себе все существа» и обладает поэтому «властью» их «широчайшего» развертывания (Шитао, гл. 4); она руководит бесконечной дифференциацией существ и она же «полностью вбирает» в себя «то, что за пределами самой обширной дали» (Шитао, гл. 1). Трудно выразить яснее ее призвание к абсолюту: каким бы ни было «несчетное число мазков», когда-либо нанесенных на шелк, нет среди них такого, «который бы не начинался» с этой первой черты, и нет такого, «который бы не завершался» в ней. Первая черта есть альфа и омега живописи.

Однако обычно люди «не отдают себе в этом отчета», признает Шитао в первых строках своего трактата. Ибо это «действие» «проявляется на уровне духа», но остается «потаенным» в человеческих поступках (Шитао, гл. 1). Более того, эта обычная имманентность – имманентность обычного: простая черта, проведенная кистью, – без труда, как не устают предупреждать нас китайские тексты, уклоняется от сознания и чаще всего остается незаметной. Так, люди отдаляют от себя это Единое и поклоняются ему на расстоянии, в рамках величественной религиозной инсценировки или философского культа первозданного (и неизменно ускользающего) понятия. Между тем полнота Единого, непрестанно влекущая к себе дух, целиком и беспримесно, говорит нам Шитао, реализуется и совершается в этом первом начертании, в начертании простой черты. Нет нужды ни в каком мифологическом фантазировании или метафизическом утверждении: полнота Единого целиком реализуется в этой первой или последней черте, которую я провожу, при условии, что я сам обнимаю всё то, что она обнимает в себе. Побуждая возникнуть первую форму, еще не обретшую различий, и вбирая все формы в свое обезличенное начертание, она служит проявителем дао. И тем самым ей удается высказать абсолют, каким бы именем его ни называли, – абсолют, о котором все, всюду и всегда знают, что он неизъясним.

III. Смутное-тусклое-неотчетливое

1

Должен признаться, что я ввязался в довольно странную авантюру. Насколько она вообще, на самом деле, представима? Ведь с ее помощью я пытаюсь ни больше ни меньше как разрушить то самое, на основе чего выстроился, и столь прочно, европейский язык (навязывающий сегодня свои категории остальному миру); развернуть и расторгнуть оппозицию присутствия и отсутствия, или жизни и смерти, или, наконец, еще одну, идущую с первыми двумя рука об руку и их подкрепляющую, – субъекта и объекта[21]. К этому ведет и даосская мысль, говоря нам своими уклончивыми формулировками о растворении дао, и живопись Дун Юаня, погружая вершины в туман, пряча и вновь показывая дороги, скрывая и выявляя верхушки деревьев. Существование, экзистенция, как говорит само это слово, есть происхождение и возникновение (ex-sistere); действительно, оно есть выход из безразличных недр: некая индивидуация обретает форму, некие черты актуализируются, некая жизнь обретает свойства. Когда волнения-настроения реактивно восходят и распространяются по миру и в глубине души (один и тот же знак цина), их конфигурации вступают в непрерывную вибрацию; внутри этой энергии процеживается и вместе с тем концентрируется (понятие цзинь-шэньb) дух: появляется мысль. А параллельно идет погружение в «смерть» и возвращение внутрь скрытого: формы размываются, черты расплываются, жизнь распадается, замолкает и трансформируется. Драмы в этом нет. Смерть есть растворение. Китайский художник рисует не какой-то частный вид, а целый пейзаж, одновременно возникающий-пропадающий, появляющийся-исчезающий, чтобы отторгнуть зрителя от тесной оболочки я-субъекта, приобретающего некую отдельную от состоятельности объектов судьбу; тем самым он побуждает зрителя вернуть свое индивидуальное существование внутрь непрерывного потока великого процесса мира, осмыслить свое существование в его феноменальности как лишь неопределенную часть, долю существования. Так говорят: зачерпнуть в море [сколько-то] воды, подсмотреть между крыш [сколько-то] неба. Тут и там, под утесом, в какой-то момент образующим сцену, видны фигурки, несущие хворост, ведущие под уздцы ослика; другие – вон там, у самой воды, – тянут сеть, но ни те ни другие почти не выделяются на поверхности свитка, по крайней мере не приковывают внимание: они тоже смешиваются с пейзажем, в-мешаны в пейзаж.

Эта уклончивость, расторгающая оппозицию присутствия/отсутствия и служащая единственной характеристикой дао, обозначается в качестве таковой уже в самом начале «Дао дэ цзин» (§ 4): дао «лишено» отличительных примет, но из него непрерывно проистекает сколько-то действия, происходит сколько-то реальности, так, однако, что ни насыщения, ни опустения никогда не наступает с. Как таковое оно есть бездонные недра, откуда всё возникает или кажется возникающим:

Бездонное! Будто предок всех существ.

Эти недра открываются восприятию не иначе как скрадывая или поглощая то, что выступает-вырисовывается-привлекает. Эти термины сходятся, как другими словами говорит Лао-цзы:

Затупить заостренные края,

Размотать спутанные клубки,

Выровнять свечения,

Объединить останки.

Говоря каждый раз о возвращении в безразличное, эти равнозначные и даже почти совпадающие выражения ведут к осмыслению существования дао в самой смутной форме, в режиме некоего «как будто», неопределенности, а не утвердительного присутствия-сущности:

Погруженное!