Джокер. Рождение, жизнь и наследие самого харизматичного злодея Готэм-Сити - Массимилиано Л. Капучио

мышления. Он «рассматривает аполлоническую тенденцию как более жесткую, фиксированную, скульптурную <…> Дионисийский порыв <…> более текуч и связан с „неизобразительным“ искусством музыки»[51]. Однако прекрасные и скульптурные истины, которые создает аполлоническое начало, – это всего лишь мечты, иллюзии, призванные скрыть тревожащую дионисийскую реальность, спрятанную за ними. Развивая идеи Артура Шопенгауэра (1788–1860), который считал, что мир, каким мы его видим – это иллюзия и завеса перед метафизической реальностью, которая по своей природе зла и болезненна, Ницше использует образ бога экстаза, чтобы описать враждебный человеку мир, полный хаоса, в котором, однако, боль и радость в конечном счете воссоединяются[52].

В «Рождении трагедии» и в эссе «Об истине и лжи во вненравственном смысле» Ницше описывает хаотичную реальность, враждебную жизни, лишенную смысла, кроме того, который создают люди: ценности, мораль, законы и истины – это иллюзии, аполлонические маски, созданные мужчинами и женщинами, чтобы выжить. Ницше отсылает к древним грекам, первым, кто «…знали и ощущали страхи и ужасы существования: чтобы вообще иметь возможность жить, они вынуждены были заслонить себя от них блистающим порождением сновидений – образами олимпийцев»[53]. Древние греки выбрали поверхность, иллюзию и изобрели рациональные, аполлонические маски, чтобы выжить в бессмысленном мире.

Кошмарная шутка

Такую же ужасную реальность обнаружил Джокер после того, как упал в чан с кислотой на химическом заводе «ЭЙС». В «Убийственной шутке» Алан Мур мастерски описывает момент рождения Джокера, который вспоминает сам Клоун: «Когда я увидел, что наш мир – это одна большая, страшная, черная шутка, я сразу слетел с резьбы! <…> Все вокруг – одна большая шутка! Все, что мы так ценим, за что боремся… Это розыгрыш! Чудовищный, сумасшедший, больной!»[54]

Это второе рождение Клоуна, который, как и дважды рожденный Дионис, разорван на части; отчасти физически, как греческий бог (кожа Джокера обожжена кислотой)[55], но главным образом психологически. Обнаружив «страшную шутку», которая заключается в фундаментальной бессмысленности существования, Джокер находит «запасной выход», которым становится безумие[56]. «Джокер <…> считает, что безумие – единственный реалистичный способ справиться со случайностью и отсутствием смысла, которые он ощущает во Вселенной»[57]. Это прозрение показывает Джокеру, что безумие – это не исключение и не ошибка, нарушающая рациональную реальность. Напротив, аполлонические маски неуместны в иррациональном мире. Более того, безумие Джокера особого рода[58]. Это не психоз, а скорее «сверхздравость», как ее определяет Моррисон[59]. «Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность», – говорит Полоний в «Гамлете» (акт 2, сцена 2). Джокер не страдает психозом, он ясно видит дионисийскую реальность «жестокого, иррационального» мира и «непреложный факт, что человеческое бытие – это сплошь хаос, безумие и бесцельность»[60] – и действует в соответствии с этим.

Травматический опыт Диониса объединяет Бэтмена и Джокера, у него схожие корни. Как говорит Джокер: «Чтобы превратить самого здравого человека на свете в полного психа, нужен всего-навсего один плохой день»[61]. «Один плохой день» – это первое столкновение с абсурдом, которое часто объединяет злодеев и героев[62]. Однако результат отличается. Перефразируя Джокера: у героев вроде Бэтмена был плохой день, только они не хотят в этом признаваться и продолжают притворяться, что жизнь имеет смысл[63]. Брюс Уэйн сталкивается с бездной абсурда, но отрицает это: создавая образ Бэтмена, он заставляет мир обрести смысл[64].

Джокер, напротив, полностью принимает Диониса, о чем свидетельствуют постоянно меняющиеся личности. Отсутствие непротиворечивой истории его становления подчеркивает это. Он отказался не только от своей прежней личности, но и от самой возможности иметь цельное представление о себе. Его происхождение, которое могло бы повлиять на его новое «я», неопределенно и изменчиво; как говорит сам Джокер: «Если я уж обязан иметь прошлое, то почему только одно?»[65] Таким образом, остается только что-то хаотичное и неопределенное. Джокер становится воплощением хаоса и начинает распространять его, смеясь над иллюзиями общества.

Смех и танец

Смех и танец – два взаимосвязанных способа, с помощью которых дионисийство проявляет себя и раскрывает свою силу. Именно «Заратустра-танцор», согласно Ницше, провозглашает свой «священный смех»[66]. Смех – это основная черта, которая характеризующая Принца-клоуна преступного мира. Смех Джокера пугает, поскольку он подразумевает смерть и разрушение. Тем не менее эта метаморфоза того, что обычно ассоциируется со счастьем и легкостью, лишь на первый взгляд кажется странной: «Юмор во многом опирается на те же элементы несоответствия и неожиданности, что и хоррор, и, возможно, именно поэтому Джокер объединяет их»[67]. Подобно хоррору, шутки и смех связаны с хаосом, абсурдом и двусмысленностью. Это придает смеху разрушительную силу, сравнимую с насилием: он разрушает универсальный смысл, который вещам придает серьезность; он высмеивает их.

Современный итальянский философ Умберто Галимберти утверждает, что «мы смеемся не над распространением смысла, а над его обратимостью, над его возвращением к самому себе <…> Производимая нами бессмыслица <…> это отказ от того, что вещи, все вещи, имеют один единственный смысл»[68]. Это значит, что «смех отменяет социальные законы, подрывает власть институтов, ничего не создает, <…> но просто подтверждает движение жизни там, где оно должно было остановиться»[69].

Ницше осознавал силу смеха. Он утверждал, что для счастья требуется «игра с серьезностью»[70], а игра «со всем, что до сих пор называлось священным», – это то, что характеризует «великое здоровье»[71]. Ницше говорит о шуте и вольном духе, которые насмехаются над «серьезным человеком»[72]. Дух серьезности (esprit de sérieux), как его называл Жан-Поль Сартр (1905–1980), имеет особенность: «…рассматривать ценности как трансцендентные данные, не зависимые от человеческой субъективности»[73]; он ошибочно считал аполлонические иллюзии метафизическими истинами: «бытием, посредством которого существуют ценности»[74]. Смех способен разоблачить эту иллюзию, демонстрируя ее абсурдность. Говоря словами Заратустры: «Тревожно человеческое существование и все еще лишено смысла: шут может стать для него судьбой»[75]. Смех Джокера «проявляется как смех над жестокостью и абсурдностью человеческого существования»[76]. Это не значит, что юмор Джокера мрачен, а его шутки плохи, – в этом-то и заключатся суть. Его смертоносные шутки направлены на то, чтобы «предвестить конец человеческого существования», показать серьезному человеку, как легко может быть разрушен его мир, состоящий из убеждений и истин: «Их принципы, их кодекс – всего лишь слова, забываемые при первой опасности»[77].

Джокер играет с тем, что серьезно и свято; он смеется над утратами, болью, смертью. Однако смерть и страдания, так же как смех и