Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

его черт: это был человек, считавший, что все на свете принадлежит ему. Это была его страна. Он и ему подобные основали ее и боролись за нее. Он не желал никому уступать ни дюйма. И когда дело касалось его взглядов на литературу, он тоже никогда не уступал. Все время, пока он был редактором «Метрополитен», он отстаивал свои взгляды на то, что такое подлинная художественная ценность и что такое дешевая преходящая популярность. Позднее он говорил, что время подтвердило его правоту».

16

И вот мы раскрываем книгу Карла Хови. Тон книги строг, хотя рассказ и достаточно красочен. От главы к главе читатель проникается доверием к автору и к его работе. Хови не часто обращается к собственно воспоминаниям о Риде, но, когда он это делает, автор «Львенка» не переоценивает своей роли в жизни героя. «За плотно закрытыми дверями Холленд-хауза... Вигем, Питер Данн, Стеффенс и автор этих строк держали совет. На этом редакционном совете все было решено и подписано. Согласие Рида на поездку считалось само собой разумеющимся», — повествует Хови, рассказывая о том, как было принято решение о мексиканской поездке Рида. Иногда добрая шутка, к которой обращается автор, имея в виду своих героев, не щадит и его самого. «Один из постоянных сотрудников «Метрополитен» называл наших редакторов не иначе, как «толстопузыми»... В силу занимаемой должности к их лику причисляли и автора этих строк...» Или: «...Затем последовала поездка в Чикаго на Национальный съезд прогрессистов, куда Рид отправился, чтобы написать репортаж, Арт Янг — сделать зарисовки и автор этих строк в качестве той мухи из басни Эзопа, которая «пахала» вместе с волом...» Как ни скуп Хови, читатель все время чувствует, как трогательно участлив он к Риду, как ценит он его талант.

Рид отвечал на дружбу Хови вниманием и симпатией. Письма, хранившиеся в Париже, свидетельствуют об этом. Достаточно сравнить первые строки этих писем, написанных в разные годы. Из Мексики: «Дорогой мистер Хови», из той же Мексики, но позже: «Дорогой Хови». Из Европы: «Дорогой Карл Хови». И последние письма: «Дорогой Карл».

Очевидно, автор «Львенка» на каком-то этапе был близок Риду и по своим убеждениям. Хови — либерал, сподвижник Линкольна Стеффенса по «Метрополитен». Взявшись за книгу о Риде, он должен был или обратить Рида в либерала, или сам подняться до уровня понимания взглядов автора «Десяти дней». Первое давало возможность издать книгу, второе надежно закрывало книге Хови дорогу к изданию. Хови избрал второй путь.

Характерная деталь: говоря о первых днях «Метрополитен», Хови пишет, что в споре редакторов журнала с их оппонентами всякий раз возникал вопрос о свободе печати, о возможности публиковать все, что хорошо написано. По словам Хови, он не разделял мнения тех, кто считал, что предубежденный редактор может отвергнуть хорошую рукопись. «Мне лично не часто доводилось видеть, чтобы хорошие рукописи отклонялись глупыми и продажными редакторами», — замечает Хови. Да, Хови сформулировал свой ответ именно так: «..не часто доводилось видеть, чтобы хорошие рукописи отклонялись...» По иронии судьбы все редакторы, у которых побывала рукопись «Львенка», высоко оценили ее литературные качества, однако ни один из них не решился ее напечатать.

Что же представляет собой сама книга Хови о Риде? По существу, это повесть, написанная в той свободной манере, когда личные воспоминания автора о герое, естественно идущие от первого лица, так же органически входят в ткань книги, как и авторский повествовательный текст, написанный от третьего лица. Хови владеет избранной им манерой, и это чередование воспоминаний и писательского повествования воспринимается как нечто цельное. Наверное, это происходит потому, что автор нашел тот единственно приемлемый тон, который позволяет расположить читателя, завоевать его доверие. В немалой степени этому способствует язык книги — он пластичен и точен, язык произведения, не столько документально-публицистического, сколько художественного.

Если будут писать в будущем портрет Джона Рида, возьмется ли за это литератор или живописец, он должен взглянуть на портрет Рида, написанный Хови.

«Рид был крупным мужчиной, широкоплечим и широкогрудым, с длинными стройными ногами, не то чтобы мускулистый, но плотный... с той особой, без напряжения, собранностью, которая отличает пловцов — плавал он и впрямь великолепно. Голова у него была массивная, черты лица неправильные и не гармонирующие между собой; высокий чистый лоб, выступающий из-под шапки непокорных волос, глаза какого-то неопределенного цвета — пожалуй, все-таки серовато-зеленые, курносый, слишком маленький нос и слишком тяжелый подбородок, чуть насмешливо искривленные губы. В целом, несмотря на все недостатки, лицо это было красивым и значительным, — молодое, обаятельное лицо человека, бурно радующегося жизни; и все же при взгляде на него было ясно, что эти спокойные глаза в любую минуту могут вспыхнуть гневом. Гордая посадка головы говорила о решительности и мужестве, а уверенность, с какой он держался, так естественно сочеталась со скромностью... Глядя, как Рид переступает с ноги на ногу и курит одну сигарету за другой, я поймал себя на мысли, что хотя он как будто и не похож ни на Гарри Кемпа, ни на Эптона Синклера, ни на Вейчела Линдсея, ни на Карла Сэндбэрга, он чем-то все-таки напоминает их всех сразу. Должно быть, потому, что принадлежит к одной с ними породе «новых демократов», во весь голос говорящих правду о своих современниках».

17

На наш взгляд, книга Хови является как раз той книгой, которая глазами очевидца событий отвечает на вопрос, поставленный нами выше, а именно: как питомец состоятельной семьи, человек, выросший, по существу, в барской усадьбе, по обширным паркам которой разгуливали олени, сподвижник Липпмана и О’Нила, пришел к пониманию Октября, стал единомышленником и учеником русских коммунистов.

Хови исследует наиболее ответственный период в жизни Рида: шесть-семь лет, предшествующих революции, то есть как раз то время, когда мироощущение Рида претерпело значительные изменения.

Разумеется, формирование взглядов Рида началось задолго до его прихода в «Метрополитен». Больше того, он пришел в «Метрополитен» именно потому, что еще в Гарварде его жизненная стезя заметно отклонилась от тропы, которой шли многие из его сверстников. Но «Метрополитен» уже был вызовом кругу его друзей. «Метрополитен» и, разумеется, Стеффенс. Рид той поры возник в дружбе и, быть может, в полемическом поединке со Стеффенсом.

Почему со Стеффенсом?

Для него Стеффенс — храбрая и добрая душа. Он друг семьи Рида, которому отец писателя поручил опекать чадо. Впрочем, в отношениях с юношей Стеффенс был достаточно тактичен и свои советы ограничил пределами литературы. Он «не назойливо, но твердо дал Риду