Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

«Мне кажется, я с ума сойду от ярости, если мы ввяжемся в эту страшную заваруху».

Но в этих письмах есть и нечто такое, что характеризует отношение Рида к войне, его убеждение, что война ведется во имя несправедливых принципов.

«Эта война становится все более отвратительной, бессмысленной и глупой».

События в Европе, война, которую наблюдал Рид, помогли ему с новой силой, глубокой и, мне хочется сказать, прозорливой, осмыслить свои мексиканские впечатления. Яснее стало все то, что определило и победу мексиканской революции, и ее поражение. Рид думал о Вилье, обо всем том добром и сильном, что являл его характер, что было его первосутью. Но вот отсюда, из европейского далека, Риду стали виднее и слабости Вильни. Как ни храбр был вожак мексиканских пеонов, как ни предан он был идеалам народной борьбы, чего-то не хватало и Вилье, и его сподвижникам. Шел 1916 год, и русская революция была недалеко. Рид не знал Ленина и русских коммунистов, но чутье человека, который не первый год шагал по огненным дорогам планеты, подсказывало ему, что именно на русской земле зреют события, способные потрясти мир. Достойно удивления, насколько точно это чувствовал Рид. В письмах, посланных Карлу Хови из Парижа в сентябре 1914 года, а позднее из Шевреза, Рид настойчиво подчеркивает, что намерен перекочевать на русский фронт.

21

Есть одна тема, сокровенная и значительная для Рида, которая вновь и вновь возникает в книге, — эта тема важна и для Хови. Среди тех, кто писал о Риде за рубежом, особенно после его трагической смерти, были такие, кто утверждал: «Вот классический пример того, в какой мере политика противопоказана литературе. Человек, подававший надежды, пошел в революцию и сжег себя...» Автор «Львенка» имеет в виду зримых и незримых оппонентов Рида, когда исследует и эту тему. Результаты этого исследования заслуживают внимания. Рид начал самостоятельную жизнь как профессиональный литератор. Поэтические книжки Рида были достаточно убедительным подтверждением его таланта. Стихи Рида (они сохранились, что нетрудно доказать) были в самом добром смысле этого слова современны, в них были и ум и интеллект. «Его стихотворения выходили тонкими, изящно набранными книжечками, — отмечает Хови. — Его хвалили и напутствовали лучшими пожеланиями самые авторитетные судьи». Казалось, ничто не препятствовало поэтической карьере питомца Гарварда — он был талантлив, образован, молод, ему была обеспечена поддержка семьи и близких, поддержка не только моральная. Первые литературные успехи увлекли Рида, за изящными поэтическими сборниками должно было последовать нечто большее.

Есть мнение, что Рид оставил поэзию и ушел в политику, намереваясь углубиться в исследование жизни, — он не шутил, когда говорил, что хочет написать новую «Человеческую комедию». Мнение это не лишено смысла, но, как нам кажется, оно не точно. Более точно толкует эту проблему Хови: «Я не мог не почувствовать его страстной любви к настоящей, живой литературе, служению которой он решил посвятить свою жизнь, но не менее сильной была и его ненависть к царящей в мире несправедливости». Хови цитирует Рида: «Я не мог больше не замечать ужасов нищеты, бесконечную вереницу несправедливостей, жестокое неравенство между теми, кто не знает, что делать со своими автомобилями, и теми, кто никогда не наедается досыта. Я узнал это не из книг... Я все должен видеть собственными глазами».

Быть очевидцем событий, все видеть собственными глазами — девиз Рида. Он изучает Нью-Йорк воодушевленно и дотошно, став завсегдатаем трущоб великого города, прикоснувшись к жизни нью-йоркского «дна».

Быть может, на первых порах молодого Рида увлекла экзотика Нью-Йорка, но всего лишь на первых порах. По мере того как Рид углубляется в дебри Нью-Йорка, ему открывается социальная природа города. Собственно первый урок политической азбуки ему преподал Нью-Йорк.

Достоинство книги Хови как раз заключается в том, что автор «Львенка» внимательно, шаг за шагом следит за тем, как Рид изучает жизнь, познавая заповедные ее глубины, как его общественные симпатии приобретают все большую отчетливость.

Будущий биограф Рида, говоря о том, как развивалось общественное сознание автора «Десяти дней», воссоздаст линию отношений Рида со столь колоритной фигурой, какой был и, очевидно, является Уолтер Липпман.

Гарвардский товарищ Джона Рида, человек, возглавивший унию студентов-социалистов, социалистов своеобычных, в недавнем прошлом литературный и, пожалуй, политический авторитет для Рида, Липпман внимательно следил, как крепнет дарование Рида, и, казалось, вместе со всеми радовался его успехам. «Как-то неловко говорить человеку, с которым лично знаком, что он гений... — писал Липпман Риду, прочитав его мексиканские очерки. — Я утверждаю, что настоящий репортаж начинается с Джона Рида. Между прочим... очерки, несомненно, хороши и в литературном отношении». Однако на каком-то пределе Липпман понял, что Рид не тот, за кого он его принимал. Разумеется, Липпман не обнаруживает главного в своих разногласиях с Ридом. Липпман как будто далек от мнения, что буржуазной демократии Рид предпочел социализм. Атакуя Рида, Липпман как бы выступает в защиту истинного социализма против вульгарного: «Он поверил, что все капиталисты толстопузы, лысы и лоснятся от жира... Он внушил себе, что пролетариат — это не шахтеры, водопроводчики и вообще рабочий люд, а некий прекрасный гигант, подобно статуе на скале, вознесший главу к солнцу».

Я не знаю, ответил ли Рид Липпману на его заметку, в которой принципиальный спор был заменен возражениями, никакого отношения к этому спору не имеющими, а сам тон заметки просто непонятен. Если этого не сделал Рид, то за него это сделала жизнь. Она уточнила позиции сторон, показав, что является сутью разногласий и в какой степени они непримиримы. Даже интересно, как два человека, вышедшие из одной среды, признававшие авторитет одних учителей, бывшие на каком-то этапе и друзьями и единомышленниками, люди ищущие и талантливые, могут пойти настолько разными дорогами в жизни. Сферой деятельности Липпмана стали кулуары большой политики, простирающейся от Уолл стрита до президентских покоев Белого дома. Сферой деятельности Рида — поле боя революции.

Дежурный фельетон Липпмана, без которого не выходил «Нью рипаблик», напутствовал и предостерегал президента в его перманентных сомнениях во всем, что касается европейской политики США.

Очерки Рида из Мексики, а позднее с европейского театра войны для «Метрополитен» были напоены дыханием битвы, очевидцем которой был Рид, проникнуты восхищением перед подвигом революционных масс, добывающих насущный хлеб свободы.

Но дело даже не в том, что Рид, в отличие от своего гарвардского друга, был газетчиком, идущим по трудной жизни, газетчиком, для которого поиски новостей имели