Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков

Хаос, распущенность, отвратительное снабжение... А потом хватаются за поднятие дисциплины.

Просил Бекмуллина заходить в Москве, дал адрес, он славный парень. Поручил ему сделать внушение Виве, если я с ним все же не встречусь. Письма он взял себе, конечно, передаст.

В 11 часов мне заявила кассирша:

— Не сидите, т[оварищ] Волков, самолет будет только завтра.

Проверил у Михайлина — это так, завтра в 7–8 утра. Пошел домой — вернее в гостиницу, закрепить номер — ночевать то надо. Зашел к Дунаевой. У нее узнал слух, что будто бы Германия капитулировала перед нами. Толки и слухи об этом идут везде, но толком ничего неизвестно. Будто бы в 5 часов будет говорить Сталин.

Сейчас сижу в номере, слушаю радио, жду...

В 4 часа зашел к Антропову попрощаться. Он без всяких просьб с моей стороны выписал мне на дорогу из столовой ЦК кило хлеба, полкило печенья, банку джема. Спасибо!

Видел у него Палшкова, обещал встретить его в Москве, если я туда попаду раньше его. Пришла мне в голову мысль попросить у полковника Красова удостоверение о том, что я разыскиваю сына и просьбу к военным комендантам о содействии. Пошел к нему около 6 часов, к счастью застал его в канцелярии, просил уделить несколько минут. С ним был капитан Черняновский.

Пошли в кабинет Красова, я рассказал положение, сообщил, что завтра вылетаю.

— А вы знаете номер эшелона?

— Нет, не знаю. А разве это важно? Много ли их идет?

— Очень много! Без знания номера вам будет трудно его найти. Почему вы раньше не пришли?

— Не пришло в голову; да и захлопотался очень.

— Надо, надо узнать номер...

Он стал звонить на вокзал, к коменданту или его помощнику; никого. Звонил к коменданту на квартиру — не отвечают... Я подал мысль, что, м[ожет] б[ыть], знают в Гиссарах. Звонил туда — не знают.

Решили так: он даст мне удостоверение без номера транспорта, а потом — позже — он созвонится с комендантом, я узнаю от него № по телефону и впишу. Черняновский ≠ пошел печатать бумажку, а мы с полковником разговорились. Я сказал:

— Моя эпопея даст мне, вероятно, материал для повести...

— Напомните мне ваши произведения.

Я сказал о «Чуд[есном] шаре», о «Самолетах». Стал говорить о том, что я нахожусь в «летном» окружении. Сказал, что у меня брат летчик. И что же оказалось? Красов служил в одной школе в Ленинграде с Анатолием и прекрасно его знает! Знает и его историю — с арестом Гали и т. д. Дальше — больше: оказались у нас общие знакомые — А[лексей] В[ладимирович] Шиуков, ген[ерал]-майор Алексеев...

— Как ваше имя-отчество? — спросил я.

— Иван Александрович.

С этого момента всякие официальности были отброшены и мы разговаривали, как добрые знакомые. Вот ведь встреча! И разговорились то случайно — а, оказывается, какая протекция могла быть у Вивы в Сталинабаде...

Узнав, что у Ив[ана] Ал[ександровича] есть сын 10 лет, я предложил подарить ему «Волшебника». Договорились, что я схожу в гостиницу и принесу ему книгу на квартиру, а он тем временем постарается узнать номер эшелона.

Так и сделал я. Побрился, пришел к нему в 9 часов. Книгу, оказывается, Толя читал. Видно, мало ребят в Сов[етском] Союзе, которые не читали бы моего «Волшебника». Пожалуй — эта мысль впервые пришла мне в голову — я могу делать турнэ по стране, выступая перед детьми. Ведь прекрасная мысль... Надо будет попробовать списаться с одним из ближайших городов — вроде Ярославля — и устроить пробу... Выступает автор «В[олшебника] и[зумрудного] г[орода]» etc

Возвращаюсь в Сталинабад. Книгу я Толе подарил. Выпили с Ив[аном] Ал[ександровичем] пива, закусили, поговорили об общих знакомых, о том кто, куда и как эвакуировался... Номер эшелона он разыскал и теперь у меня все козыри в руках.

Ушел в 10 часов домой. Лег — а вскоре за окном засверкали молнии, загремел гром... Гроза!

Сердце у меня упало. «Ну, думаю, опять не вылететь...»

 9 мая 1945 года —

День Победы,

День Всенародного Торжества.

Кончена Великая Война, отгремели пушки на полях Европы...

Победа грозой прошумела,

Домой возвратиться спешим —

И сердце о счастьи запело,

О счастьи под кровом родным!

Но по порядку.

Утро чуть начало просвечивать сквозь окно, когда я проснулся. Ночью было три салюта (один из них по случаю взятия Дрездена). Сначала мне казалось, что идет дождь, каплет за окном. Но подойдя к окну, убедился, что светят звезды, ясно.

Собрался, в 6 часов вышел в аэропорт.

Подходя к нему, услышал радио в окне одного дома. Понял, что речь идет о подписании Германией капитуляции. Поспешил на в аэропорт. Там у репродуктора столпилась публика, я только услышал ее аплодисменты. Тотчас же было об'явлено, что 9 мая — День Победы, день нерабочий. Дежурная заявила:

— Товарищи пассажиры, идите по домам, сегодня полетов не будет! Приходите завтра...

И я снова пошел в уже опостылевший мне номер гостиницы. Дорогой один будущий сотоварищ по полету, носящий историч[ескую] фамилию Буланже, сообщил мне, что из Ташкента на Москву самолет ходит раз в три дня и, возможно, пробудем там два-три дня.... Является сомнение — нагоню ли я Виву в Куйбышеве...

В половине восьмого услышал оперативную сводку за 8-ое мая, последнюю сводку!! Странно слушать цифры количества пленных, трофеев, названия захваченных городов. Теперь ведь вся Германия наша!

Но удивительное дело! Я как то еще не могу проникнуться чувством всей грандиозности того, что произошло, не могу этого осознать в полной мере...

Я вспоминаю огромное чувство облегчения, испытанное мной, когда я услышал о мире с Финляндией зимой 1940 г[ода]. Не знаю, записал ли я в дневник сон, виденный мною несколько месяцев назад. Я видел во сне, что война кончилась и сознавал при этом, что Вива жив и здоров. Я рыдал от счастья и долго во сне сам себя проверял — действительность ли это? Потом, конечно, проснулся.

Сейчас же на душе как-то спокойно и нет большого под'ема. Очевидно, это об'ясняется тем, что завершение войны не является неожиданностью, как это было в 1940 г[оду], или в моем сне. Ведь уже в течение последнего месяца и особенно последней недели — после взятия Берлина — было абсолютно ясно, что дело к концу идет, что Германия потерпела разгром и что ее сопротивление — это последние конвульсии издыхающего зверя. А раз отсутствует неожиданность, то событие