Женщины эпохи французской революции (Без иллюстраций) - Галина Иосифовна Серебрякова

и взял перо, чтобы записать их в своей тетради. Шарлотта, удовлетворённая поднимающимся в ней чувством ярости, стала перечислять и без того известные имена. Она патетически возмущалась и с деланной ненавистью проклинала контрреволюционеров. Марат, думая успокоить её, сказал: «Все они будут гильотинированы». В ту же минуту, отбросив уже ненужные уловки, Корде вскочила, ловко выхватила нож и вонзила его в открытую грудь трибуна. Страшный удар пришёлся по сердцу. «Ко мне, мой друг!» — захлебываясь поднявшейся к горлу кровью, вскричал Марат. Глаза его потускнели и закатились. Вода ванны стала пунцовой. Почти инстинктивно, не глядя на жертву, убийца бросилась к двери. Ей на минуту преградили путь Симонна, бежавшая на хриплый зов мужа, Варвара Обэн и Жанетта Марешаль. Они пробежали мимо Шарлотты, сразу же понявшие, охваченные нечеловеческим горем и надеждой. Истекая кровью, Марат умирал. В то время как три женщины тщетно пытались спасти его, Шарлотта, забыв о классических образцах, бросилась бежать и была уже в прихожей, когда Лоран-Ба, случайно задержавшийся в квартире, догнал, схватил её и с силой толкнул в комнату. Потеряв равновесие, Шарлотта упала на пол. Тотчас же с лестницы повалили люди, неведомым чутьем уловившие внезапно разыгравшуюся трагедию.

Не было в Париже более знаменитого, более грозного и обожаемого человека, чем Марат. Марат был зорким глазом буржуазной революции, воплощением твёрдости и борьбы. С большими и малыми горестями, с сомнениями и справедливой жалобой шло к своему вождю третье сословие.

Горе парижской бедноты было теперь беспредельно. Марата громко и единодушно оплакивал народ, так недавно ещё венчавший своего друга лаврами и триумфальным шествием.

У дома Марата через час после убийства стояли тысячные толпы. И в то время как кровотечение вдруг прекратилось вместе с биением сердца Марата, Варвара Обэн, не отвечая на вопросы, втолкнула в спальню, куда перенесли тело, привезённого ею доктора. Её единственный глаз опух от слёз, и мокрый стеклянный казался ожившим и зрячим.

Жанетта Марешаль, притихшая и растерянная, отупело смотрела на незнакомых людей, бесцельно переходивших из комнаты в комнату. Мужчины и женщины вытирали слёзы, и лица их, искаженные отчаянием, были страшны при неясном свете зажжённых ламп и свечей. На улице кучер, привезший Шарлотту Корде, еле выдерживал напор любопытных расспросов. Он едва разглядел свою пассажирку, но теперь весьма охотно описывал её возбуждённой толпе. Всех удивляло, что убийцей была молодая женщина; взрыв бешенства сопровождал утверждение, что это аристократка.

Была уже ночь, когда явился полицейский комиссар Гальяр-Дюмениль и приступил к допросу. Перевести убийцу в тюрьму было нелёгким делом: возмущённая толпа требовала самосуда. Видя волнующуюся толпу, посылающую ей проклятья, с трудом охраняемая от мести народа, сознавшего величину понесённой утраты, Шарлотта, преисполненная гордостью, любуясь собой, презрительно сказала:

«Несчастные, вы хотите моей смерти за то, что я спасла вас». Втайне она надеялась услышать возгласы сочувствия и одобрения. Надежды эти не оправдались, и оставалось только свысока думать о «тупоумии черни» и рассчитывать на грядущую оценку истории.

С той самой минуты, как Шарлотта очутилась в тюрьме Консьержери, она тщательно продумывает каждое слово, позу и жест, которые должны были прославить и возвеличить её имя. Она пишет высокопарное послание к Барбару, где просит, между прочим, Барбару позаботиться о её родных и недвусмысленно прибавляет: «Я ничего не говорю моим милым друзьям аристократам, память о них я сохраняю в своём сердце».

Отцу она пишет, оставаясь по-прежнему деланно хладнокровной:

«Простите меня, мой милый папа, что я без вашего разрешения распорядилась своей жизнью… Как только у народа раскроются глаза, он будет рад освобождению от тирана. Надеюсь, что вас не будут мучить, во всяком случае я думаю, что вы в Кане найдёте защитников. Я прошу вас забыть меня или, вернее, радоваться моей участи, — она прекрасна. Обнимаю мою сестру, которую я люблю от всей души, также всех моих родных, не забывайте стиха Корнеля:

Позорно преступление, не эшафот.

Завтра в восемь часов меня судят.

Корде».

Семнадцатого июля 1793 года Шарлотта Корде предстала перед революционным трибуналом. На ней было лучшее из её платьев и изящный, обшитый лентой чепец, заказанный специально для суда. Изысканным внешним видом она ещё раз хотела подчеркнуть своё превосходство, свою принадлежность к аристократии и презрение к «революционной» столь ненавистной ей «черни». Выбранный ею защитник — якобинец Дульсе де Понте Кулан — не явился, так как не был уведомлен о желании обвиняемой.

Лишь в начале заседания суд назначил защитником случайно находившегося в зале якобинца Шово-Логарда. Защита была нелёгкой: в залу суда непрерывно доносился глухой ропот толпы, требовавшей смерти убийце. Мёртвый «друг народа» стал ещё более популярным. Траурные банты, брошки и повязки с его портретами украшали в эти дни не одну грудь в Париже. Новорождённых называли именем того, кто удостоился вопреки предположениям Шарлотты быть похороненным в Пантеоне. День и ночь в уединённый домик, бывшую часовню, декорированную Давидом, шли бесконечные вереницы желающих поклониться вождю. От гроба Марата народ двигался к зданию суда, требуя головы убийцы.

Шово-Логард, обдумывая свою защитительную речь, сел подле самоуверенно оглядывавшей судей Шарлотты.

Суд начался. Первой свидетельницей вызвали Симонну Эврар. Её появление было встречено всеобщим сочувствием. Несчастье не сломило стойкость духа революционерки. Огромным напряжением воли сдержав рыдания, «вдова Марата», глядя в упор на Шарлотту, рассказывала подробности ею виденного.

Всё, что говорила гражданка Эврар, было так правдиво, что Шарлотта не могла прервать её ни одной из тех подготовленных пышных фраз, которые должны были поразить слушателей.

Высокое мужество, искренность и простота Симонны, её беспредельное горе ещё более подчёркивали ничтожество женщины, убийцы Марата.

Общественный обвинитель резко спросил: «Кто толкнул вас на убийство Марата?» — «Преступления, — громко отвечала подсудимая, — в которых он виноват со времени революции».

Все ответы Шарлотты полны искусственного пафоса. Она словно находится на сцене. Истерическая взвинченность, превосходное позёрство маскировали её слабость.

Во время суда Шарлотта заметила молодого военного, который рисовал её портрет. Улыбнувшись, она повернула к нему голову и постаралась придать лицу выражение, делавшее её наиболее привлекательной. Убийца заметно оживилась во время речи защитника. Он говорил: «Подсудимая хладнокровно сознаётся, что обдумала свой поступок, она признаёт всё и не страрается оправдаться. В этом, присяжные сограждане, вся её защита. Это неизменное спокойствие духа, это самоотречение, отсутсвие страха смерти, это спокойствие и смопожертвование не существуют в природе. Эти качества объясняются лишь тем воодушевлением, которое порождает политический фанатизм, вложивший кинжал в её руку. Вам, присяжные, надлежит ришить, какое значение имеет подобное соображение в деле