Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

Я обязана была убирать квартиру офицера, стирать белье и выполнять прочие обязанности прислуги. Сперва мне было нелегко, пока я, наконец, не свыклась с педантизмом немца и его привычками. Денщик учил меня делать все по немецким правилам. Ни платы, ни еды за труд, как и любой из евреев, я, понятно, не получала. Тем на менее моей «должности» могли бы позавидовать многие, например работающие целыми днями на восстановительных работах под открытым небом и перетаскивающие на себе камни, а также многие и многие евреи, согнанные в различные немецкие воинские учреждения и тоже не получающие ни гроша за каторжный труд.　

Однажды я возвращалась с работы домой. Навстречу шел мальчуган в школьной форме. Поравнявшись со мной, он неожиданно подскочил ко мне и в ярости со всей силы ударил　меня ногой в живот так, что я свалилась на землю, распластавшись на мостовой. Я разрыдалась, но скорее от боли душевной, чем физической. На углу стоял полицейский-шуцман. Я поднялась и подошла к нему пожаловаться на подростка.　

— Кто это был — еврей или нееврей? — спросил он, как будто готовый заступиться.　

— Но кто бы это ни был, это же хулиган. Посмотрите, вот он еще стоит там, кажется, он латыш, — продолжала я возмущаться. В ответ он рассмеялся и самодовольно сказал:　

— Он мог с тобой сделать что угодно — плюнуть в лицо, задушить — все, что ему вздумается, это его право. Он здесь хозяин.　

Мне делается страшно: такие могут пойти на все.　

*

Мой офицер живет в веселье и довольстве. Ежедневно к нему приходят латышские фрейлейн. Они запираются, кутят день и ночь.　

Однажды утром, придя на работу, я застала нескольких девок, которые так нагадили в туалете, что туда просто невозможно было войти.　

Увидев меня, они злорадно завизжали, и одна из них, перед тем как хлопнуть дверью, нагло бросила мне:　

— Ну, «юдша»! Иди убери все в уборной, чтоб все было чисто, тебя ждет работа! — Девки заржали весело с издевкой.　

Как-то офицер пришел расстроенный и, будто нехотя, сказал, что мне придется оставить его: вышел новый приказ — уволить евреев, работающих на частных лиц. Он ходил взад-вперед по комнате, размышляя вслух:　

— Жаль, жаль, очень прилежная женщина. Послушай, а может быть, ты не совсем еврейка? Может быть, в тебе течет хоть немного арийской крови? А? Я бы смог тогда добиться, чтобы тебя оставили у меня, сказал бы, что ты моя любовница. Ну как? Ты же красивая женщина, не так ли?　

— Нет, нет! Что вы? — отрицательно покачала я головой. — Я чистокровная еврейка.　

— Жаль, очень жаль, тогда нам придется расстаться, — сокрушенно повторил он несколько раз.　

Так я потеряла рабочее место и одновременно с ним пропуск в город — «аусвайс»[61]. Спустя несколько дней я узнала, что　это было связано с приказом об обязательном переселении всех евреев в гетто где-то на Московском форштадте[62].　

Никто не понимал еще тогда даже смысла слова «гетто»: оно казалось каким-то всеобщим, крылатым, было у всех на устах. Кого ни встретишь — только и слышишь: «гетто», «гетто», «надо переезжать в гетто», «как будем жить в гетто». И все в этом же духе.　

Мы с Соней Бобровой решили держаться вместе и впредь. Мы пошли посмотреть гетто, подыскать себе жилье.　

Для гетто отгораживали колючей проволокой небольшой район от улицы Лачплеша вдоль Лудзас до Старого еврейского кладбища.　

Район гетто — самый бедный, это запущенная часть города[63]. Здесь и раньше проживало много бедных евреев, но в основном в этом районе жили русские рабочие, кустари, ремесленники. Жилищные условия в этом районе гораздо хуже, чем в других районах Риги. Во многих домах нет ни водопровода, ни канализации, ни электричества, не говоря уже о газе, центральном отоплении. Домишки здесь старые, низкие, много ветхих деревянных.　

Черным обозначены кварталы, в которых предусматривается разместить всех рижских жидов». План из газеты «Тевия» (23 августа 1941 г.)

Так как неевреи не имеют теперь права жить бок о бок с евреями, видимо, всех их переведут из отгороженного гетто в освободившиеся квартиры евреев в «арийской» черте города[64].　

Конечно, найдутся и такие, кто не захочет покинуть насиженные места — собственный дом с огородом, садом — и с кем-то меняться. Во всяком случае никто из них не будет в накладе, напротив, большинство выиграет, перейдя в центр, в богатые еврейские дома с обстановкой, удобствами, со всем годами нажитым добром.　

Разве смогут евреи перенести все свое имущество в тесноту гетто:　30 тысяч человек на нескольких улицах?[65] В гетто полагается четыре квадратных метра на человека — не больше.　

Мы ходим по улицам, где будет гетто, осматриваем каждый угол. Фашистская антисемитская газета «Тевия»[66] описывает существующее уже два года Варшавское гетто[67], как сущий рай для евреев: все там к их услугам, есть даже кафе и театры. Глядя на то, что творится вокруг, как перебираются сюда и ютятся обездоленные семьи и сироты, мы понимаем, что все эти описания — просто издевка.　

Ограда Рижского гетто. Надпись на немецком и латышском языках: «По лицам, которые перелезут через забор либо попытаются через забор установить связь с жителями гетто, будут стрелять без предупреждения»

Соня Боброва страшно переживает: у нее семья, старая мать, дочка — как они будут жить в гетто? У меня самой на сердце тревога, тысячи вопросов мучают меня, но я стараюсь утешить подругу, говорю ей, что постепенно устроимся здесь, будем жить, как тысячи других, помогать друг другу, работать и надеяться…　

В гетто мы, наконец, разыскали квартиру на Лудзас, 37, и через несколько дней перебрались. Мне удалось взять еще кое-какие вещи из своей квартиры, а мебель и часть вещей я отдала соседке Ламберт и дворнику.　

У еврейского магазина. Фото в газете «Тевия» (23 августа 1941 г.) сопровождает подпись: «Эта　картина у жидовского магазина показывает, как они не умеют поддерживать порядок и в своей среде. Пока некоторые стоят в очереди, другие пытаются попасть в магазин без очереди»

Из гетто в сопровождении гражданских латышей и немцев-военных ежедневно отправляются на различные работы в город　большие колонны мужчин и женщин. Я не зарегистрировалась и отсиживалась дома: за работу все равно не платят и не кормят. К 24 октября гетто