Иван Великий - Михаил Шерр

— Панихида по убитым, — сказал Фёдор негромко. — В этом приходе жгли, княже.

Мы встали в отдалении. Мои спешились сами, без команды.

Ветер тянул от церковки, и слова доходили не все, но это был практически то же чин, что я слушал одиннадцать дней назад из-под полотна. Тот же чин, только вывернутый как бы наизнанку: там просили о здравии, а тут поминали. Голоса были бабьи, много бабьих, и они держались, а потом переставали держаться, и тогда мужской хор впереди вытягивал за них, и они догоняли.

И под Вязьмой было почти также. Но там никакой молитвы вслух не было, там было по-другому: стояли у свежей насыпи, шапки и пилотки в руках, и старшина Панкратов, донбасский, партийный с тридцать девятого года, шевелил губами и думал, что никто не видит. Но я видел и тогда ничего ему не сказал, а потом его убило под Гжатском, и до сих пор не знаю, правильно ли сделал, что промолчал.

В окопах атеистов нет. Я это знал давно и у меня с Ним с сорок первого было что-то вроде перемирия: я о Нём не спрашиваю, Он меня не трогает; и надо сказать, все эти годы условия соблюдались обеими сторонами добросовестно.

Рука моя как бы сама поднялась и я перекрестился.

Сотня человек в шатре просили здравия болящему рабу Божию Иоанну. Через одиннадцать дней здравие пришло. Не то, о котором просили, но пришло: раб Божий Иоанн стоит вот тут, на своих ногах, дышит, считает, помнит, только это уже не совсем он.

Вашу молитву услышали, ребята. Не так, как вы хотели.

Отпели. Толпа стала оборачиваться, увидела нас, и по ней пошло движение. Меня узнали, зашептались и стали кланяться. Я остался стоять, где стоял, с непокрытой головой, до самого конца. Врать этим людям как-то не хотелось.

Третий день начался хорошо. Я проснулся до света в шатре на выпасе под селом, полежал, прислушался к себе и не нашёл ничего плохого. Ушиб отпустил. Он ещё сидел где-то глубоко в боку, тупым камнем, но нож пропал совсем, и я вздохнул полной грудью первый раз за все эти дни.

Мы шли рысью с рассвета. Дорога сделалась торная, широкая, битая; пошли обозы, встречные и попутные, деревни чаще, огороды, покосы, дымы. Страна густела на глазах.

И на этой рыси, на третий день, у меня наконец сложилось.

Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.

Сенека, письмо к Луцилию, сто седьмое, ближе к концу. У нас в университете это переводили красиво: «Согласного судьба ведёт, несогласного — тащит». Я знал эту строчку с первого курса латыни и до сегодняшнего утра считал её изящным утешением для тех, кому не повезло.

А сегодня утром до меня дошло, кто именно оказался прав. Вся моя библиотека из четыресот томов, лучшее, что написано о законах, по которым движется материя и живёт общество, про мой случай не говорила ничего. Ни строчки. Не потому, что глупа, а потому, что мой случай в неё не влезает: он её опровергает самим фактом своего существования, и всё, чем она может ответить, «такого не бывает». Верно. Не бывает, но вот произошло.

А буквально, дословно, по существу вопроса, прав оказался единственный автор, который о законах материи не сказал вообще ничего, потому что у него там не законы, а fata. Судьба.

Материалисты не предусмотрели, а стоики предусмотрели.

Смешно? Смешно. Ну и ладно. Потому что дальше в этой строчке не утешение, а инструкция, и притом единственная, какая у меня есть. Втащили меня сюда, тут не поспоришь: я в ту ночь ехал за колхозными лошадьми и смотрел на спутник, и никто моего согласия не спрашивал. Хорошо, втащили. Дальше-то что делать будем?

Разница между «тащат» и «ведут» заключается в осанке. Я выпрямился в седле. Вышло само собой, я даже не заметил, как. Заметил только, что Фёдор сзади крякнул одобрительно.

И в этот момент я поднял глаза. Дорога поднималась на последний перелесок; берёзы разошлись, и внизу в излучине, на холме, открылась Москва.

Она была маленькая. Вот первое, что я понял, и понял с обидой. Маленькая, вся видна разом, и умещается в поле зрения, без всякого усилия. Холм при впадении речки, стена, посад, слободы, огороды, поля до самого края и дымы. Тысяч тридцать не больше. Переписи еще не проводились и историки в будущем делали только оценки по косвенным данным.

Кремль был белый. Дмитриев, тот самый, ему девяносто лет, а девяносто лет это очень много для известняка, который клали на глину и не всегда на растворе. Он был белый пятнами. Прясла чинены деревом; северный угол в лесах; кое-где по низу выкрошено до бута; ров зарос. Крепость, которая работала против Тохтамыша, Едигея, Улу-Мухаммеда и Шемяки. Скоро её разберут по камню, и на её месте встанут другие стены, красные, зубчатые, с ласточкиными хвостами по-милански, и вот их-то и будет знать наизусть каждый ребёнок в моей стране, потому что они на всех значках, на всех обложках, на всех открытках к Первому мая. И это сделаю я, Великий Князь Московский Иван Васильевич Третий.

Посреди Кремля стоял собор.

Успенский. Калитин, постройки тысяча триста двадцать шестого года, маленький, приземистый, одноглавый и подпёртый брёвнами с южной стороны.

Толстые брёвна, косо, в упор, свежие. Я знал эти подпорки по летописи, дословно: «толстыми древы подпирали». Он на них достоит до семьдесят второго года, потом его разберут, спокойно, по решению, чтобы строить новый. Новый начнут Кривцов с Мышкиным, доведут до сводов, и в мае семьдесят четвёртого он рухнет ночью весь разом, и потом будут говорить, что известь была не клеевита. И только тогда, ещё через год, из Венеции привезут Аристотеля Фиораванти, и он снесёт остатки бараном, и научит их обжигать кирпич, и просеивать, и класть на железные связи, и поставит тот собор, который простоит пятьсот лет и в котором в мае пятьдесят четвёртого года я водил по хорам двух аспиранток и рассказывал им про белый камень.

Он уже существует сейчас, прямо в эту минуту.

Не в замысле Божием, не в чертеже, не в камне, которого для него ещё не наломали. Аристотелю уже за сорок и он сейчас, надо думать, что-то делает в Болонье, и известь, которая будет жидка, ещё не гашена.

Он существует в одной-единственной голове. Целиком: пять глав, четыре круглых столпа, хоры, аркатура по-владимирски, полностью весь, до