По дороге в Рай - Джордж Пусеп

опрятно. Гога всегда любил чистоту и порядок. Возможно, сказывалась балтийская кровь. Примером служил случай, когда мама спешила на работу и не успела погладить ему шортики. Гога включил утюг, встал на табуретку, разложил шортики на столе и аккуратно прошелся по ним раскаленным утюгом. Задумавшись, он нечаянно дотронулся утюгом до обнаженного живота. Боль была резкой и жуткой! Он соскочил с табуретки, скорчился и просидел так несколько минут. Вздохнул, выпрямил спину, кинул взгляд на ожег и доделал свою работу. Небольшой шрам от «поцелуя» утюга останется на животе навсегда.

Молодые, фигуристые воспитательницы в слегка просвечивающих светло-синих халатах напоминали не то медсестер, не то курочек, кружащих вокруг своих птенцов. Одна из них водила их по зданию, знакомила с правилами и распорядком дня, периодически улыбалась ему и ласково трепала по голове. Они провели в садике почти весь день. Гога уже порядком устал от новых впечатлений. Хотелось домой. Сесть в автобус, съежиться и прижаться к маме. Положить голову ей на грудь, закрыть глаза и слушать убаюкивающее биение ее сердца, монотонный звук мотора и поскрипывание колес. Но мама почему-то не спешила. Ему даже показалось, она нервничает и суетится. Зина подвела его к шкафчику и присела на корточки. Он заметил, что она еле сдерживает слезы. Тревога и страх охватили его, сердце быстро забилось. Зина крепко обняла Гогу, затем протянула какой-то сверток, взяла за локти и посмотрела ему прямо в глаза взглядом, наполненным болью.

— Это твоя пижамка, сыночек… — почти шепотом сказала она.

— Какая пижамка? Зачем мне пижамка, мама?! — испугавшись, воскликнул Гога.

— Ты останешься здесь ночевать, трясущимися губами проговорила Зина и стала что-то ему объяснять.

Удар был настолько сокрушительным, что он не понимал, о чем она говорит. Еще не сообразив до конца, он начал безудержно рыдать. Этого не может быть — ведь она ему ничего не сказала! Он остается здесь ночевать? Домой не возвращается? Будет здесь целую неделю?! Среди совершенно чужих людей?! О том, что детский сад был интернатом, Зина тщательно скрывала. Она знала, каким ударом это будет для него. От одной только мысли ее сердце замирало. Гога был в отчаянии — мама опять его бросает! Она и раньше так делала, когда уходила на работу. И она знает, как сильно он переживал! Но тогда это было лишь на день, а теперь!.. Гогино сердце колотилось так сильно, что казалось, выскочит из его маленькой груди. Зина долго его успокаивала. Старалась объяснить. Извинялась и сдержанно рыдала. Но как объяснить ребенку, что она старается создать семью. И делает это для него. Своего малыша! Чтобы у него был отец. А у нее — хоть какая-то защита. Ведь она всего лишь измученная женщина в коммунальной квартире, в комнатушке в 18 квадратных метров на третьем этаже… Гога никак не мог понять, почему его опять наказывают. В чем он провинился? Расставание было невыносимым.

Он не спал и тихо плакал, уткнувшись в подушку. Сердце разрывалось от горечи и обиды. С неистовой злостью Гога почему-то вспомнил соседа Юрку. Тому ничто не доставляло столько радости, как по ночам, когда Зина работала в ночную смену, подкрасться к их двери, начать царапать ее, рычать, как дикий зверь, и что-то зловеще нашептывать, до смерти пугая Гогу. Тот в ужасе просыпался, и ему казалось, что в темноте посреди комнаты стоит мужчина в черном плаще и шляпе и молча смотрит на него. Слезы обиды и ненависти покатились еще сильнее, он крепче зарылся лицом в подушку. Гога не мог понять, почему люди такие злые. Ему тоже хотелось быть таким — злым и жестоким! Но какая-то неведомая сила внутри не давала. Он хотел ненавидеть, но у него не получалось. Это бесило еще больше! И еще больше обессиливало. Старая рана на сердце вновь открылась. Теперь туда будут складываться, камешек к камешку, новые, еще более запутанные чувства и мысли, выстраивая мозаику его характера, которая в дальнейшем станет определять Гогину судьбу.

К утру слезы высохли. Проснувшись, он ощутил глубокое опустошение и немоту, доселе ему не знакомые. Этот случай на долгие годы пошатнет его веру в себя. А главное — веру в любимого человека. Сам того не осознавая, он станет мстить. И месть эта будет сладкой. Все, что ему когда-то недоставало, он получит сполна в других местах и от других женщин. Будет причинять им боль, которую сам испытал. Лишь годы спустя он поймет, что счет наверху все время велся. И Гоге от него никуда не деться.

Прошел уже месяц, как Гога был здесь. Постепенно он стал привыкать, даже забыл, когда в последний раз плакал ночью в подушку. Тяжелые чувства стали утихать и забываться, погружаясь все глубже, как мертвые рыбы, на песчаное дно его души. Появились друзья и подружки. Те, что покрасивее, пробуждали в нем странные чувства и фантазии. Возбуждали желания, с которыми он еще не был знаком. Его характер тоже менялся. Он стал упрямым и непокладистым. Часто пререкался, в наказание проводил много времени во дворе. Но ко двору он привык. Для него это было скорее поблажкой, нежели наказанием. Одиночество уже не пугало. К нему он тоже привык. Только один раз в новогоднюю ночь, когда в садике почти никого не осталось, ему безумно захотелось сбежать. В тот самый лес, напротив. Где жил Дед Мороз со Снегурочкой. Ему захотелось найти их избушку, которая, он знал, находится посреди леса и где его наверняка все ждут с многочисленными подарками под пышной и нарядной елкой. Сидя в темноте в столовой, накрывшись одеялом и скорчившись на стуле, Гога вглядывался через огромное окно в лесную полосу, освещенную желтым светом одинокого уличного фонаря. Он представил, как нашел эту избушку. И только переступил порог — сразу зазвенели колокольчики. И все гости и Дед Мороз со Снегурочкой запели торжественные новогодние песенки, встречая его. А он от счастья заплакал.

— Хо, хо, хоооо! — прозвучало в голове, когда глаза уже слипались.

Было уже очень поздно. На улице стоял сильный мороз. Гога испугался. Побоялся заблудиться. «А что, если их там уже нет? — подумал он. — Возможно, они уже в пути. Едут на санях в какие-то другие дома. Поздравляют и разносят подарки другим детям?» И он оставил эту идею. Так и просидел в темноте до поздней ночи, глядя на сосны, покрытые пушистым снегом, и безумно скучал по маме. Большие снежные хлопья все падали да падали, как падали его слезы.

Первые фантазии. Воспитательница

Детский сад был