Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан

и его благодеяний последнюю часть нашего труда, мы с легкостью показали бы прямо теперь, насколько характер служителя нашей религии богаче и величественнее, чем характер жреца. Какие здесь возможны портреты: от деревенского кюре до отшельника, живущего среди скал; от монаха картезианца или трапписта до ученого бенедиктинца; от миссионеров и священников, посвятивших себя облегчению страданий человеческих, до пророков древнего Сиона!S[120] Орден Христовых невест не менее разнообразен и многочислен: страннолюбивые девы, жертвующие своей юностью и своими прелестями ради врачевания наших скорбей; обитательницы монастыря, которые под сенью алтаря пестуют супруг для земных мужчин, радуясь тому, что сами связаны узами с кротчайшим из супругов, — вся эта непорочная семья ласково улыбается девяти языческим музам. Великий жрец, прорицатель, весталка, сивилла — вот все, что предоставляла поэту древность; впрочем, персонажи эти всегда действовали лишь на втором плане, между тем как христианский священник может стать в эпопее одним из главных действующих лиц.

Г–н де Лагарп показал в своей «Мелани», что может сделать перо умелого писателя с характером простого приходского священника. И не он один: более или менее успешно выводили на сцену священника также Шекспир, Ричардсон, ГолдсмитS[121]. Что же до внешнего великолепия, то никогда ни одна религия не знала столь пышных церемоний, как наша. Праздник тела Господня, Рождество, Пасха, Страстная неделя, День поминовения усопших, заупокойная служба, месса и тысяча других церемоний являют нам неиссякаемый источник поэтических описаний. Воистину, современным музам, сетующим на христианство, неведомы его богатства. Тассо описал и своем «Иерусалиме» крестный ход, и это одна из лучших картин в его поэме. Наконец, христианский сюжег не исключает и древнего жертвоприношения, ибо очень легко посредством вводного рассказа, сравнения или воспоминания воскресить в памяти обряд заклания.

Глава десятая Священник (продолжение). — Сивилла. — Иодай. — Вергилий и Расин

Эней отправляется за советом к сивилле: застыв па пороге пещеры, он ждет слов прорицательницы.

…Вскрикнула дева:

Время судьбу вопрошать! Вот бог! Вот бог!

Восклицала,

и далее[122].

Эней обращается с мольбой к Аполлону; сивилла все еще противится богу; наконец, Феб ее укрощает; все сто дверей пещеры со скрипом отворяются, и слова летят на волю: Ferunt responsa per auras[123].

Ты, кто избавлен теперь от опасностей грозных на морс!

Больше опасностей ждет тебя на суше,

и далее[124].

Обратите внимание на стремительность этих переходов: Deus, ессе Deus! Сивилла чувствует приближение Аполлона, он входит в ее сердце, она в его власти; она восклицает: «Бог! вот бог». Слова Non vultus, non color unus[125] превосходно рисуют смятение прорицательницы. У Вергилия часты отрицательные обороты, которые, как нетрудно заметить, вообще свойственны писателям, отмеченным гением меланхолии[126]. Не оттого ли, что сама природа судила душам нежным и печальным сетовать, желать, сомневаться, изъясняться с некоторой робостью, а сетование, желание, сомнение и робость связаны с какой–либо утратой? Человек, которого бедствия сделали чувствительным к невзгодам других, не станет утверждать: «Я изведал горе», но, подобно Дидоне, скажет: «Non ignara mali»[127]. Добавим, что почти все излюбленные образы поэтов, склонных к мечтательности, такие, как ночная тишь, лесная сень, горное безмолвие, могильный покой, связаны с отрицанием и выражают не что иное, как отсутствие шума, света, людей и земной суеты [128][129] [130] [131].

Сколь ни прекрасны стихи Вергилия, в христианской поэзии найдутся строки более совершенные. Во храме Иерусалимском на первосвященника Иудейского, отважившегося венчать Иоаса на царство, нисходит дух Божий:

Так вот кто, Господи, твое орудье мщенья!

Священников, детей и дев ты шлешь в сраженье.

Но если с ними ты, никто не сломит их.

Ты властен мертвеца вернуть в число живых.

Ты ранишь и целишь, казнишь и воскрешаешь.

Ты нам уверенность в самих себе внушаешь.

Не в доблестях своих мы черпаем ее —

Нам силы придает всеведенье твое

И мысль, что этот храм, творца приют нетленный,

Пребудет навсегда, как солнце над вселенной.

Но что за трепет мной внезапно овладел?

Ужели на меня дух Божий ннзлетел?

Да, это он речет, и взор мой обострился,

И мрак грядущего передо мной раскрылся.

Внемлите мне, земля с небесной твердью вместе.

Ты мнишь, Иаков, Бог уснул, простив нечсстье?

Нет, он восстал! И вы, кто грешен, ждите мести.

Как золото могло стать низменным свинцом?

Первосвященник кем зарезан в храме сем? Плачь,

Иерусалим, о город злоковарный,

Пророков Божиих палач неблагодарный!

Создатель отказал тебе в любви былой,

И фимиам ему стал ненавистен твой.

Куда детей и жен в оковах гонят?

Царь городов земных повержен и снесен.

Священники в плену, во прахе царский трон.

Храм рухнул — Господом навек покинут он,

И кедр его столбов в огне пожара тонет.

О Иерусалим, печаль моя,

Кем ты лишен красы и ввергнут в униженье?

Где взять довольно слез, чтоб о твоем паденье

Ручьями лил их я? [132]

Комментарии здесь излишни.

Поскольку мы так часто упоминаем Вергилия и Расина в нашем сочинении, попытаемся оценить по справедливости их талант и гений. В этих двух великих поэтах столько сходства, что, подобно близнецам из «Энеиды», бывшим причиной невинных ошибок их матери, они могли бы ввести в заблуждение даже Музу[133].

Оба с равной тщательностью отделывают свои произведения, оба исполнены вкуса, оба сочетают смелость выражений с естественностью, оба возвышенно изображают любовь; и, словно следуя по пятам Вергилия, Расин пронизывает «Эсфирь» неизъяснимо пленительной мелодией, сходной с той, что звучит во второй эклоге Вергилия, с тем, однако, различием, что у французскою поэта мы слышим голос девы, а у латинского — голос отрока, у первого — вздохи невинности, а у второго-— стенания преступной страсти.

Быть может, в этом и заключается сходство Вергилия и Расина; а вот в чем, быть может, кроется их различие.

Второй, как правило, превосходит первого в изобретении характеров: Агамемнон, Ахилл, Орест, Митридат, Акомат стоят значительно выше героев «Энеиды». Эней и Тури прекрасны лишь два или три мгновения; ярко нарисован один Мезеицнй.

Однако в чувствительных и полных нежности картинах нашему сердцу милее Вергилий: Эвандр, старый царь Аркадии, чей крытый соломой дом, охраняемый двумя псами, стоит в том самом месте,