Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

заяц. Петлял между лотками, нырял под прилавки, огибал бочки и тележки. Первый ряд — мимо сапожника, мимо скобянки. Черт вильнул влево, я за ним. Едва не сшиб лоток с баранками, и торговка заорала в спину что-то такое, чего в приличном обществе повторять не стоит.

Ну простите, сударыня — такая уж у нас служба.

Васька выскочил на открытое место между рядами — и тут я увидел, как с него слетел сапог. Левый — а за ним и второй, и по доскам настила застучали уже оба…

И правда — копыта. Теперь, когда черт уже не прятался, видно стало и остальное: колени гнулись не в ту сторону, спина сгорбилась, и бежал он уже чуть ли не на четвереньках, то и дело помогая себе руками и чем-то еще — кажется, длиннющим хвостом с кисточкой на конце. Скакал лихо, будто до этого ходил на двух ногах через силу, а теперь наконец вспомнил, как надо — и дал жару.

А я держался с ним наравне, сам не понимая — как. Васька несся так, что обычному человеку за ним и на лошади не угнаться. Копыта стучали все быстрее, мелкая фигурка впереди перемахнула через ящик, не задев, и ушла в узкий проход между палатками. Я — следом, протиснулся боком, выскочил. И увидел спину в замызганной поддевке — куда ближе, чем сам ожидал.

Выходит, не отстаю! И прыгаю не хуже, хоть во мне и весу как бы не вдвое больше. Ноги работают, дыхание ровное — будто и не бегу вовсе, а так, на прогулку вышел.

Васька ломился к набережной, но я уже сообразил, куда он уходит — и знал дорогу покороче. Нырнул за угол, пролетел насквозь чью-то палатку под грохот посуды и вопли хозяина — и выскочил наперерез.

Прыгнул, вытянулся — и пальцы вцепились в ворот поддевки. Васька рванулся, ткань жалобно затрещала, но выдержала, и мы покатились по земле, поднимая в воздух пыль и ошметки соломы.

Я навалилися сверху, однако черт вывернулся — мелкий, но силищи в нем было, как в грузчике. Или как в двух грузчиках — руки тонкие, а хватка железная. Вцепился мне в запястье и сжал так, что кости хрустнули.

— Пусти! — Голос у Васьки оказался визгливый и тонкий. — Пусти, кому сказано!

— Дернешься — рога обломаю!

Картуз слетел, и теперь я видел не только пятак и красную морду, но и рожки, торчавшие из черной кучерявой шевелюры. Черт, натуральнейший, прямо как в сказках, которые мне нянька рассказывала. Только в сказках они были пострашнее.

Васька лягался, как норовистая лошадь, и пару раз даже попал мне в бедро. Хорошо через шинель, а то мог и покалечить. Увернувшись от очередного удара, я поймал его за кончик хвоста, подтянул к себе — и врезал кулаком в пятак.

Что-то хрустнуло под костяшками, и потекла юшка — густая, темная, совсем не похожая на обычную кровь. Черт тут же потерял весь пыл — обмяк, захныкал, и дергался уже скорее для порядка, по привычке.

Я вдавил его мордой в грязь, пахнущую навозом и прошлогодней капустой, и завернул руку за спину, как учили. На чертях, как выяснилось знакомые приемы работали ничуть не хуже, чем на карманниках.

— Хватит, хватит, ваше благородие! — прогундосил Васька в землю. — Все косточки поломаете — а они у меня хрупкие!

— Раньше думать надо было. — Я на всякий случай навалился на него боком, переводя дыхание. — Теперь лежи смирно!

Глава 5

Лежать-то он лежал — сообразил, что силы неравны. И даже дергаться почти перестал, зато голосил теперь на весь Апраксин двор. Да так, что уши закладывало.

— Караул! Грабят! — Васька набрал воздуху. — Душегуб! Среди бела дня человека жизни лишают!

Насчет человека я бы, пожалуй, поспорил. А вот в остальном черт не ошибся: мысль лишить его жизни меня уже посетила, и происходило все это и правда среди бела дня. Между зданием со стороны набережной и лотками лежала тень — длинная и густая — но все же не настолько, чтобы скрыть нас полностью. И кто-нибудь глазастый из зевак вполне мог разглядеть, что у пойманного мною господина имеется хвост вполтора аршина длиной, а вместо ног самые что ни на есть натуральные копыта.

Тем более что Васька как раз снова решил брыкаться.

— Спасите! — заверещал он. И, сообразив, что помощь явно не спешит, тут же сменил тон. Голос стал жалобным, с надрывом, будто у опытного попрошайки. — Отпустите, ваше благородие! Я у мамы единственный сирота!

Народу набежало, как водится на Апрашке, много и сразу. Торговки привстали из-за лотков, приказчик с окладистой бородой вытянул шею, а двое мальчишек-оборванцев подобрались совсем близко — один даже присел на корточки, разглядывая Ваську с тем восторженным любопытством, с которым обычно разглядывают дохлых кошек или нищих, уснувших на паперти.

Заметит. Ну точно заметит, вот прямо сейчас!

На мое счастье в толпе мелькнула знакомая фуражка. Полоцкий не торопился — словно с самого начала знал, чем все закончится. Раздвинул зевак плечами, негромко сказал что-то — и публика тут же рассосалась, будто никого и не было. Торговки попрятались, приказчик ушел обратно за мешки, а мальчишки растворились среди рядов. Сердить целого статского советника им, надо думать, не захотелось — хоть его высокородие наверняка и не потрудился представиться.

Минуты не прошло, как даже шаги стихли. Не знай я, как оно все было — непременно подумал бы, что рынок и вовсе закрыт. То ли по случаю большого праздника, то ли еще почему.

Васька и тот присмирел. Только вывернул голову так, что щека прижалась к земле, а один глаз уставился на Полоцкого снизу вверх.

— Доброго дня, ваше высокородие. — Голос черта мгновенно стал медовым и зазвучал чуть ли не впятеро тише — горланить при высоком начальстве, видимо, не полагалось. — Смотрите, чего делается. Из честного человека всю душу вытрясли!

— Нет у тебя никакой души. — Полоцкий подошел ближе и остановился в двух шагах. — Да и не человек ты.

— Вот чего вы так сразу? — Васька всхлипнул. Так убедительно, что я бы, пожалуй, даже поверил, если бы не слышал что-то такое порой по три раза на дню. — Я, может, и черт, но достоинство свое имею. А вы на меня господина этого натравили! — Он покосился на меня из-под моего же локтя, и я увидел в маленьком черном глазу не злость и не обиду, а страх. Самый натуральный — такой не подделаешь. — Он же ведь…

— Цыц! — Полоцкий