Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Если Церковь допустила подобную запись, подводил итог своим рассуждениям отец Сено, если она уверена в мученическом характере смерти французской героини, если она реабилитировала и прославляет ее, следует незамедлительно официально назвать ее святой[2091].

Несмотря на столь ясно выраженный призыв к канонизации Жанны д’Арк, впервые исходивший к тому же от представителя Церкви, нам практически ничего не известно о том, как развивалось почитание Девы в Орлеане в конце XVII – первой половине XVIII в. Нет сомнений в том, что праздник 8 мая продолжал отмечаться в это время, на что указывают, в частности, его упоминания в городских счетах[2092]. От 1718 г. сохранилась также небольшая брошюра, носившая название «Порядок [прохождения] общей процессии, которая устраивается каждый год 8 мая», свидетельствующая, что в начале XVIII в. торжества по-прежнему носили религиозный характер: день начинался с совместной молитвы и мессы в соборе Св. Креста, затем процессия покидала церковь и обходила весь город, распевая гимны (их тексты с нотами приводились в издании)[2093].

Чуть бóльшими сведениями мы располагаем о праздниках второй половины XVIII в.[2094] В это время торжества по-прежнему оставались религиозными: они начинались с молебна в соборе Св. Креста и представляли собой все ту же церковную процессию, проходившую вокруг стен города и по его центральным улицам[2095]. С 1760 по 1778 г. в торжествах принимали участие прямые потомки одного из братьев французской героини[2096], а около 1770 г. они получили новое название – «праздник Девы» или «праздник Жанны д’Арк»[2097]. Еще одно любопытное изменение произошло в 1786 г., когда герцог Орлеанский совместно с магистратами ввел обычай выбирать и выдавать замуж 8 мая одну из местных девушек. Термин rosière, которым обозначалась в документах эта счастливица, указывал на то, что девушка должна была быть не просто девственницей, но образцом добродетели[2098]. По мнению Ф. Мишо-Фрежавиль, церемония являлась не чем иным, как реакцией местных жителей на появление «Орлеанской девственницы» Вольтера[2099].

Данная гипотеза представляется вполне оправданной, если учесть общую направленность панегириков, которые произносились в этот период в честь Жанны д’Арк в Орлеане. В целом их содержание можно было бы назвать весьма однообразным[2100], если бы не одна особенность: все без исключения ораторы считали своим долгом отдельно остановиться на «преступлениях», совершенных Вольтером и всеми «философами» эпохи Просвещения против французской героини. Уже издание двух панегириков Клода де Мароля, вышедшее до официальной публикации «Орлеанской девственницы», начиналось с «Письма автора господину академику», в котором легко угадывался великий мыслитель. Мароль призывал его иметь к Деве «хотя бы частичку» того уважения, с которым он всегда отзывался о Нинон Ланкло. Он не требовал, чтобы его оппонент безоговорочно поверил в «сверхъестественный» характер миссии девушки, но сомневался, что сильное религиозное чувство и нравственные принципы можно счесть непростительным преступлением (un crime irrémissible)[2101]. Такое отношение Мароль именовал «неверием и [склонностью] к распутству»[2102]. Основными же причинами предвзятости Вольтера в отношении Девы панегирист считал незнание истории и англофильские настроения (des principes d’Albionisme et d’Anglomanie)[2103].

Ту же идею развивал в 1779 г. аббат де Гери. Он писал о настоящей моде на все английское, распространившейся во Франции и проявляющейся в обычаях и манерах, принятых в обществе, в обустройстве домов и садов и даже в художественной литературе, утратившей свою национальную легкость и ставшую чрезвычайно меланхоличной. Впрочем, полагал оратор, все это можно было бы принять и простить, если бы не то влияние, которое подобная мода оказала – при помощи некоторых «безрассудных» писателей – на религию и нравственность[2104]. В «век философов», пояснял он далее, говорить о пророчествах и чудесах Божественного Провидения возможно, только если вы не боитесь «цензуры и презрения» этих «легкомысленных и поверхностных» людей, которые видят в событиях прошлого лишь естественные причины или руку судьбы[2105].

Того же мнения придерживались и аббат Луазо, выступавший против трактовки истории как игры человеческих страстей (le jeu des passions humaines)[2106], и каноник Кола, отказывавшийся видеть в снятии осады с Орлеана политическую интригу (un stratagême politique) королевских военачальников. В основе подобной трактовки событий, отмечал он, лежит лишь «дерзкое неверие» (une audacieuse incrédulité)[2107], тогда как истинные почитатели подвига Девы опираются на свидетельства очевидцев[2108]. Однако самым главным доказательством присутствия Божественного Провидения в истории, полагал панегирист, следует считать сам праздник 8 мая, своим существованием доказывающий, что как современники Жанны, так и их потомки никогда не сомневались в чудесном характере ее военных свершений[2109]. Данные торжества, писал Матье Коссон, – это тот щит (bouclier), который оберегает память Девы от насмешек, неверия, сарказма и шуток одного «слишком известного писателя», который имел бы право на признание потомков, если бы его перо, ведомое любовью к истине и заботой об общественном благе, не изменило ему с кощунством и фанатизмом[2110].

И все же, несмотря на отмечаемую авторами панегириков давность самой традиции праздников 8 мая, их плавное течение было прервано революционными событиями. Торжества в Орлеане еще имели место в 1791 и 1792 гг., однако носили они уже светский характер[2111], а в сохранившихся документах имя Жанны д’Арк, связанное отныне исключительно с укреплением королевской власти во Франции, не упоминалось в принципе[2112]. В 1793 г., в связи с запретом на проведение каких бы то ни было процессий, праздник был отменен, а его возрождению в 1803 г. способствовало лишь личное вмешательство Наполеона[2113].

Идея первого консула превратить «праздник Девы» в национальное торжество, лишив его тем самым локального характера, была воспринята городскими властями весьма своеобразно. Безусловно, они полностью поддерживали устремления главы государства: в письме от 5 флореаля 11 года (24.04.1803) префект департамента Луары предлагал мэру Орлеана переписать вводную часть готовящейся праздничной речи, сделав упор на особом значении этого события для всей нации, каковым обладало и само снятие английской осады[2114]. Однако основной целью светских властей, как представляется, было удержать организацию торжеств в собственных руках и не допустить возвращения в их проведение былой религиозной составляющей. Борьба за право организовывать «праздник Девы» стала, таким образом, главной темой всех посвященных ему документов, начиная с 1803 г. и заканчивая серединой XIX в.

И все же основным инициатором восстановления праздника 8 мая в 1803 г. выступал Этьен-Александр Бернье, епископ Орлеанский (1762–1806), назначенный на должность самим Наполеоном. Участник восстания шуанов 1794–1800 гг., и после него не отказавшийся от своих роялистских убеждений, Бернье тем не менее оказался человеком, близким первому консулу прежде всего по своим религиозным убеждениям, выступая за политику умиротворения во французском обществе. Именно с этих позиций епископ оценивал фигуру Жанны д’Арк и ее роль в истории