Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

он и придерживался сугубо агиографического дискурса, не носила сколько-нибудь революционного характера. Как и в панегирике его предшественника, упоминавшегося выше известного католического историка Э. Бартелеми де Борегара, приглашенного в Орлеан в 1850 и 1853 гг.[2171], единственным действительно религиозным сюжетом для Дюпанлу стало уподобление Жанны Иисусу Христу. Бартелеми настаивал на подобном сходстве, исходя прежде всего из обстоятельств смерти обоих героев (девушка была предана, продана и осуждена точно так же, как Спаситель)[2172], и епископ Орлеана развивал тот же сюжет. Он напоминал слушателям, что «Каиаф и Иуд хватает во все времена», и называл гибель Жанны на костре ее «триумфом» (gloire) и ее Голгофой (Calvaire)[2173]. Тем не менее, в отличие от Бартелеми[2174], он нигде в тексте не обращался прямо к теме возможной святости Девы.

Содержание речи Дюпанлу, таким образом, полностью противоречило ее трактовке в современной историографии как текста, в котором впервые прозвучала идея святости Жанны д’Арк «в каноническом смысле этого слова»[2175]. С желанием епископа Орлеанского видеть в своей героине святую и с широчайшей известностью, которую получил данный текст во Франции, связывается, в частности, первое официальное прошение о канонизации Девы, которое императору Наполеону III направил в ноябре 1855 г. П.-Ж.-Н. Бёре, кюре Сормонна (Арденны). Кратко останавливаясь на основных этапах пути своей героини и особо выделяя среди них ее мученическую смерть (martyre), он писал о том, что отсутствие у Жанны наград за ее свершения при жизни отнюдь не означает, что она не получила их от Господа[2176]. Ее «святая жизнь» (une vie si sainte) создавала, с точки зрения Бёре, все необходимые условия для того, чтобы просить папский престол о начале канонизационного процесса в отношении Девы[2177].

Несмотря на то что перечисленные в письме условия канонизации (Божественный характер миссии Жанны, ее верность христианским добродетелям, совершенные ею чудеса, исполнившиеся пророчества, а также принятое ею мученичество) полностью соответствовали разработанной в начале XVIII в. официальной процедуре[2178], призыв провинциального священника – и это обстоятельство современные исследователи никак не комментируют – остался без ответа. С моей точки зрения, связано это было прежде всего с тем, что в Орлеане – единственном месте, где действительно хорошо помнили и активно почитали Жанну д’Арк, – данная идея на тот момент еще не рассматривалась. И подтверждением тому является содержание панегириков, которые произносились здесь после 1855 г. и авторов которых выбирал сам монсеньор Дюпанлу. Безусловно, они уделяли внимание религиозной составляющей в образе Девы, заявляя, что все в ней «было посвящено Богу»[2179]. Они также подробно останавливались на ее сравнении с Христом, особо акцентируя тему мученичества (т. е. плена, суда и казни девушки)[2180]. И тем не менее проблема святости не являлась главной в этих панегириках: их авторы редко использовали данное понятие, и его конкретное содержание (основания для официального признания их героини истинной святой) никак не разрабатывалось[2181].

Перелом, насколько можно судить, наступил лишь в 1859 г., когда произносить очередную речь в честь Жанны д’Арк Дюпанлу пригласил Луи Шевойона, самого же епископа Орлеанского не было в тот год на торжествах 8 мая[2182]. Сложно сказать, насколько данное обстоятельство повлияло на содержание прочитанного панегирика, однако именно в нем – после традиционных рассуждений о посланнице Свыше (inspirée de Dieu) и сравнений с Иисусом Христом (которому на этот раз Жанна уподоблялась не только в смерти, но и в своих деяниях)[2183] – довольно неожиданно следовали вопросы, обращенные к собравшимся в соборе Св. Креста представителям клира. Шевойон желал знать, с какой целью каждый год в Орлеане отмечают праздник 8 мая и славят культ Девы и собираются ли местные церковные власти сделать ее своей официальной святой[2184]. На данный момент, отмечал он, никто не предпринял необходимых шагов, и произойдет ли это в будущем, покрыто завесой тайны, знает которую лишь Господь. Но ничто не может помешать надеяться (exprimer une espérance) на такой исход дела.

Как представляется, именно речь Шевойона 1859 г. могла положить начало тому длительному процессу, который в результате привел к официальной канонизации Жанны д’Арк. Тема ее святости (sainteté de Jeanne d’Arc) постепенно превращалась в одну из основных в панегириках, произносившихся в Орлеане в 1860-х гг.: ее поднимали Шарль-Эмиль Фреппель в 1860 г., Анри Перрейв в 1862 г., Александр Тома в 1864 г.[2185] Эти же ораторы начали разрабатывать и иные, совершенно новые для орлеанских панегириков XIX в. сюжеты. Прежде всего они полагали недопустимым обвинять католическую церковь в гибели девушки, поскольку руанские судьи не могли выдавать себя за ее представителей: единственным, кто имел на это право, являлся папа римский, которому, тем не менее, не были переданы материалы следствия[2186]. Таким образом, обвинительный процесс 1431 г. не рассматривался панегиристами как законный, в отличие от процесса по реабилитации 1455–1456 гг., результаты которого были подтверждены официальной буллой[2187]. Интересное развитие получила и тема предательства, якобы совершенного в отношении Жанны ближайшим окружением Карла VII: ораторы считали подобную постановку вопроса неправомерной, поскольку декларируемая ими святость Девы предполагала неизбежность мученичества, которое она претерпела[2188]. Иными словами, как и в случае Иисуса Христа, речь шла о предрешенной Свыше судьбе, повлиять на которую простым людям было не дано: терновый венец, ожидавший Жанну в конце земного пути, не был «вознаграждением» за ее труды, он означал продолжение ее миссии, но уже на небе[2189].

Своеобразный итог размышлениям панегиристов 1860-х гг. подводил текст Ш.-Э. Фреппеля, в 1867 г. повторно приглашенного выступать в Орлеане. Напомнив собравшимся, что свою речь в 1860 г. он завершил выражением надежды на скорейшую канонизацию французской героини, оратор заявлял, что теперь время для нее пришло. Конечно, рассуждал он далее, этот вопрос является «деликатным», но если решить его может только Церковь, ничто не мешает любому человеку его задавать[2190]. Данной теме Фреппель и посвятил свой панегирик, отмечая, что рассмотрение интересующей его проблемы облегчается наличием «бессмертного труда» папы Бенедикта XIV, посвященного принципам канонизации святых (immortel ouvrage sur la canonisation des saints), – того самого сочинения, на которое в 1855 г. в обращении к Наполеону III опирался аббат Бёре.

Ссылками на Бенедикта XIV оперировал и Фреппель, рассуждая о святости всей жизни его героини (о ее исключительной набожности, смирении, невинности и целомудрии, а также о понимаемой как отдельная христианская добродетель сверхъестественной любви к родине)[2191]. Эта святость, по мнению автора, естественно, оказывалась наиболее заметна в конце земного пути Жанны – на суде и в момент казни, хотя при их описании Фреппель, в отличие от большинства своих предшественников, воздерживался от прямого уподобления девушки Христу[2192]. Вместо этого он –