Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

ясны). Скажу только, что на днях буду иметь возможность заняться копированием Рембрандта»[1950]. В 1944 году Куколев, будучи в отпуске, несколько дней провел у Модорова в Москве. Было много разговоров об искусстве, о жизни после войны. Парень воевал в 6-м гвардейском танковом корпусе, входившем в армию генерала Рыбалко. Федор Модоров пытался через командарма организовать своему ученику перевод из строевой части на творческую работу[1951]. Вернувшись на фронт, Куколев взволнованно сообщал в Москву: «Здесь, на месте, идут… разговоры, что меня отзывают. <…> И я, буквально, сижу как на иголках. Я как-то загорелся весь и хожу сам не свой… <…> Днем я ловлю „жертву“, усаживаю ее и рисую в альбом, по ночам – не спится: то вдруг перед глазами вырастают целые куски живописи, то – картины прошлого, боев, зим страшных, военных… На днях – жаркая пора для меня: опять огонь, бои…»[1952] Еще через несколько месяцев Куколев снова писал Модорову: «…Работаю. Впечатлений такая масса, что только-только успеваешь откладывать их в своей памяти. <…> Заряжаюсь на всю жизнь. Стою на р<еке> Одер»[1953].

Владимирские художники в гостях у Ф. А. Модорова. Фото. 1950-е. Из архива автора

Одиннадцатого января 1945 года главк изоискусств принял решение командировать Модорова в Минск для подготовки белорусских художников к Всесоюзной художественной выставке[1954]. Накануне поездки в Белоруссию Модоров нашел в почтовом ящике очередную весточку из действующей армии от Владимира Куколева и тут же сел за ответ. «…Я рад, что работаешь, – писал Модоров. – Условия не подходящи, но ничего, надо привыкать творить и в таких условиях. <…> Мы радуемся нашим победам! Ежедневно минимум три салюта[1955]. Сейчас пишу под салют Рокоссовскому. Уже было три салюта. Посижу, дождусь четвертого – Жукову»[1956]. И тут же о «земном». Зная, что Куколеву предстоит поездка в Краков, Модоров наставляет: «Посмотри город Краков обстоятельно. Поди в Краковскую академию художеств. Сохранила ли она что-то? Если будет инвентарь хороший, то забери себе. У тебя ведь, наверное, нет путного ящика с кистями. <…> Я работаю – уже перешел на картины с эскизов. Размер взял небольшой: 150 × 100. По одному из эскизов Васинo мне переводит на большое полотно. Веду подготовку. Надо дать парню подработать немного… <…> Институт (ВГИК. – Б. М.) заморожен. <…> Я жду Берлинского направления. Ведь осталось расстояние, как от Москвы до Смоленска! Здорово! Браво! Браво! Думаю, что к первым числам февраля оно будет! Мы не стратеги, а так сидим над картой и гадаем пальцем: куда пойдут наши?! Как бы хотелось русскому человеку, патриоту своей родины быть в логове фашистского зверя прежде, чем раскачаются наши союзники. Я думаю, так и будет. Бесспорно! <…>»[1957]

Федор Модоров. Портрет художника Иосифа Модорова. 1944–1945. Из собрания семьи Гончаровых

Уже набрала силу и громко звучала, казалось бы, окончательно задавленная «пролетарским интернационализмом» тема национальной гордости. Когда войска освободили территорию СССР, а потом погнали гитлеровцев по Европе, это уже был лейтмотив официальной пропаганды, который полностью совпадал с сердечным настроем большинства людей. В ответ на письмо Н. К. Рериха, сообщавшего о своих новых картинах «Русской серии», Грабарь писал старому товарищу: «Сейчас у нас такой подъем национального самосознания, что каждая русская тема хватает за душу»[1958]. Федор Модоров в то время написал несколько пейзажей Владимира и Суздаля. Центром композиции каждой картины были шедевры древнерусской и старинной архитектуры. Чуткому меньшинству выражение патриотизма, тем более поощряемое государством, казалось «модой на национализм»[1959]. То, что интерпретировалось в качестве ее проявлений в искусстве, негромко объявлялось «расцветом русского шовинизма»[1960]. Модоров личностно воплощал простое чувство, всегда бывшее в нем, – чувство связи с землей, с родиной как основой всего сущего. Может быть, лишенное сложных оттенков, оно было слишком незамысловатым, мужицким, но любить свое не в ущерб чужому Федор Александрович почитал естественным. В его отношениях с учениками согласие в этой части мироощущения оставалось важным пунктом. Никита Чебаков писал Модорову из Европы: «По салончикам да по домам я много видел работ; есть прекрасные, хотя и французят сильно, верно еще до „Черного квадрата“ не дошли, но подобные есть. А, вообще-то, наше искусство весомее и сильнее»[1961]. Искреннюю веру в несомненность сказанного хранили строки другого письма Чебакова, отправленного Модорову из фашистского «логова»: «Войска наши в Берлине, какое торжество и счастье, вот бы нашими возможностями в живописи передать все это высокое и торжественно-боевое состояние человека<!>»[1962]

Ф. А. Модоров и С. А. Ковпак. Фото. 1945. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Московское победное лето 1945 года – то ли явь, то ли сон… В Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина привезли сотни картин Дрезденской галереи: Гойя, Эль Греко, Эдуарда Мане, Дега, «Сикстинскую мадонну» Рафаэля… Возвратившиеся из Берлина художники – свидетели Победы: Е. А. Львов, А. Дейнека, Соколов-Скаля – говорили, что немецкой столицы «почти нет»; а приехавшая из Парижа В. И. Мухина рассказывала, как неузнаваем «вечный город»: грязен и нищ. Федор Богородский писал жене о Москве – центре Европы: «Перспективы наши огромны – все зависит от нас самих. Хочется работать как никогда – предстоит огромное количество выставок!»[1963] Свершившиеся судьбы России, вознесшие ее из пучины беспримерных испытаний на мировой Олимп, воплощали победное шествие страны в характерных путях ее граждан. Дела художников вдруг стали требовать международных маршрутов. Кое-кто из молодых, как Никита Чебаков, ехал довоевывать на Дальний Восток, а иные ученики Модорова, приодевшись на Тишинском рынке, отправлялись работать на съемки фильма в Прагу. Маститый Александр Герасимов – по чину – летел в Берлин писать маршала Жукова. Федор Модоров завершил «Партизанскую сюиту» и войну «восклицательным знаком» парадного портрета знаменитого «лесного» полководца Сидора Ковпака.

Глава 9

Суриковский институт

Здорово, здорово учиться у Модорова!..

Из студенческого фольклора

Стихло эхо последних победных салютов, отшумели парады, отзвучали фанфары и кремлевские тосты «за великий русский народ»[1964]. Наступили трезвящие послевоенные будни. Весной 1946 года Модоров получил от своих земляков из мстёрского колхоза «Коммунар» просьбу помочь в приобретении трактора, ибо «лошадей и быков недостаточно, чтобы поднять целину, заросшую за годы войны»[1965]. Через несколько месяцев художнику выпала очередная командировка в столицу Белоруссии. Сопровождавшая его в поездке Марина Николаевна Гриценкоo писала Г. С. Верейскомуo: «…В Минске было очень трудно. Наши товарищи, за малым исключением, живут там в очень плохих условиях, и требовать от них серьезной работы пока не приходится. Фактически города нет, сохранились только некоторые окраины, да в центре островками остовы нескольких кварталов. Впечатление очень тяжелое…»[1966] И