Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

выставке. Двадцать третьего мая 1942 года газета «Литература и искусство» анонсировала: «На выставке „Великая Отечественная война“, готовящейся к 25-й годовщине Октября, будет открыта галерея портретов героев Отечественной войны. Крупнейшие мастера Москвы, Ленинграда и других городов пишут для галереи портреты полководцев Красной армии, бойцов, командиров, политработников, партизан и конструкторов. Большинство портретов художники пишут с натуры. Всего на выставке будет показано свыше 200 работ». Грабарь предполагал, что «из портретов этих героев составится галерея, аналогичная той, которая находится в Зимнем дворце: „Галерея героев 1812 года“, но их численнее»[1896], [1897].

Федор Модоров. Колхозница за прялкой. 1942. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Намерение представить на выставку фронтовые работы требовало новой поездки в Калининскую область. Однако прежде нужно было побывать в Мстёре. Главной проблемой тыла оставалась ежедневная забота о куске хлеба. За полпуда картошки на рынке просили 600 рублей, притом что зарплаты москвичей составляли от 100 до 450[1898]. В глубинке было полегче, но все-таки Модорову пришлось обратиться к «административному ресурсу» для помощи близким. Двадцать первого мая 1942 года председатель Ивановского облисполкома Пелевин дал указание Мстёрскому поссовету о единоразовом отпуске семье художника мешка картофеля и ежедневных выдачах одного-двух литров молока[1899].

Марианна Модорова. Фото. 1942. Из собрания Е. Д. Фатьяновой

В июне Модоров снова провел две недели[1900] в расположении танкистов 3-й ударной армии, а потом занимался зарисовками в Калинине, на местах прошедших боев: «у Горбатого моста, элеватора, Затверецкой части города»[1901]. Еще во время первой поездки на фронт Модоров однажды получил приглашение присутствовать на общем собрании крупного партизанского отряда, действовавшего в Калининской области. С этого началось его увлечение партизанской темой. В 1942–1945 годах он напишет около 50 портретов, которые объединит названием «Партизанская сюита». В героях сопротивления Модоров увидел народный тип, который, с одной стороны, был ему понятным, родным, а с другой – восхищал внутренней силой жертвенности, доходившей до степени самоотречения, готовности отдать жизнь, если понадобится. Практически каждый из тех, кого писал Модоров, имел свою историю восхождения к героическому: импульсивную и краткую, как бросок на амбразуру, или долгую и трудную, как мучительное преодоление. Задача полностью выразить драму и трагедию этих людей в военных условиях, наверное, была бы не под силу и куда более одаренному художнику, чем автор «Партизанской сюиты». Федор Модоров принял ее на себя как долг человека, призванного свидетельствовать о людях эпохи величайших народных испытаний, и как профессиональную удачу живописца, нашедшего свою тему. Важно подчеркнуть, что впоследствии он довольно критически оценивал сделанное. Выступая на обсуждении выставки белорусских художников в конце 1940-х годов и призывая их к взыскательности в отношении к собственному творчеству, Модоров говорил: «Когда вижу свои портреты, висящие в музее в Москве… мне самому стыдно за себя, как я мог написать тот или иной портрет. Я стараюсь брать эти портреты и переписывать их»[1902].

Сначала Модоров работал в многоместном номере гостиницы «Москва», где останавливались партизаны, разными сложными путями прибывавшие в столицу из-за линии фронта. С июня 1942 года их деятельность координировал Центральный штаб партизанского движения. Его руководители – Ворошилов, а потом Пономаренко – всячески содействовали художнику в реализации намеченной им программы. В обязанности Марианны Модоровой, служившей техническим секретарем аппарата ЦК(б) Белоруссии, входил прием и обустройство командированных партизан. Она своевременно сообщала отцу о возможности познакомиться с очередным гостем, чтобы провести несколько коротких сеансов, – на большее, как правило, трудно было рассчитывать. Первой нотой «Партизанской сюиты» стал портрет П. В. Яхонтова, кадрового офицера, оставшегося в окружении организовывать вооруженную борьбу с врагом на территории Могилёвской области.

Федор Модоров. Портрет партизана Яхонтова. 1942. Бюджетное учреждение Республики Калмыкия «Национальный музей Республики Калмыкия им. Н. Н. Пальмова», 2024

Летом 1942 года, после неудачи советских войск под Харьковом, общественное настроение в Москве опять упало до крайнего пессимизма. Отовсюду приходили только дурные вести: оставлен Севастополь, немцы наступают, англичане терпят поражения… Снова охвачен паникой А. Герасимов, что становится заметно сторонним наблюдателям. Многие на людях бодрятся, а про себя сильно смущены происходящим. Обсуждаются потери южных городов, слухи о приказе расстреливать отступающих. Идут мрачные разговоры о перспективах неизбежной катастрофы, если не получится сдержать натиск немцев в ближайшие пару месяцев. А там – голодная зима, анархия, гибель…[1903] Посреди этого уныния газета «Литература и искусство» сообщила 29 августа 1942 года, как несколько бригад художников приступили «к работе над большими панно для выставки „Великая Отечественная война“»[1904]. Модоров вместе с А. Герасимовым, Ряжским и Дейнекой писали сюжет под названием «Единение фронта и тыла»[1905], [1906].

День в день с газетной информацией Художественный фонд СССР командировал члена своего правления Модорова на две недели в Мстёру и Иваново «для творческого просмотра работ и инструктирования местных художников и организаций к выставке „Великая Отечественная война“…»[1907]. После напряженного полугодия командировка была формой отпуска в родные места, но именно с этого времени работе в союзном Худфонде и в его московском отделении (МОХФ) Модоров стал отдавать все больше времени. Судя по архивным документам, он возвращается к роли председателя правления МОХФ в мае 1942 года[1908]. На этом месте нужен был человек, известный деловой хваткой, умеющий аккуратно вести денежные дела. Неслучайно в АХРРе и МОССХе Модоров избирался в Ревизионную комиссию. Была у него еще одна личная черта, необходимая для профиля новой деятельности: расположенность к людям, способность войти в чужие обстоятельства, желание помогать. Не имея собственных доходов, Фонд занимался почти исключительно распределением помощи своим членам из средств, получаемых сверху. Полномочий хватало лишь на выдачи по случаю смерти, болезни, ущербу от бомбардировки и уходу на фронт. Остальное полагалось согласовывать в МССХ. Скромный аппарат из шести человек пытался разнообразить формы поддержки живописцев, графиков и скульпторов. Предметом особой гордости было открытие столовой, организация огородного хозяйства. Производственная база МОХФа начиналась с изготовления мундштуков, мастерской бытового обслуживания и пошивочного ателье[1909]. В ателье изготавливали верхнюю одежду, белье для госпиталей, фляжные чехлы[1910]. Ядро правления МОХФа при Модорове составили старые проверенные кадры АХРРа: Вольтер, Бялыницкий-Бируля, В. Журавлёв, Б. Яковлев. Уже к концу года существенно расширилась материальная помощь художникам: ее получали не единицы, как раньше, а десятки человек[1911]. При этом любое мало-мальское изменение к лучшему давалось с большим трудом. Кроме объективных проблем, сказывалась усталость от войны. «…Поражает какое-то равнодушие, спокойствие к войне; никаких известий, слухов, догадок, желаний, даже страхов, – записывал Лансере в октябре 1942-го. – Только о еде, любимые разговоры – перечислять вкусные вещи…»[1912] Ему вторил Богородский, возвратившийся из эвакуации: «…в Москве полнейшая