Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

Евгений Кацман и скульптор Иван Шадрo. Уже на месте к ним присоединился Я. Д. Ромас, проходивший там военную службу. Около недели москвичи провели в Минске. Нанесли визит в Дом правительства, пообщались с чиновниками, познакомились с художественным активом, осмотрели недавно открывшийся музей. К этому времени в Белоруссии уже существовал немногочисленный Союз художников. На встречах с гостями из Москвы их местные коллеги интересовались не соцреализмом, а прозаическими вещами: заработками, системой заказов, устройством выставок. Белорусские живописцы и скульпторы были бедны, а художественная жизнь в республике не отличалась богатством событий. Но Модорову показалось, что «все верят в свои силы и тон жизни в творческом отношении очень приподнят». Самые яркие эмоции оставили только что присоединенные к СССР западные области. В частности, близкое общение с художниками из числа еврейских беженцев. По оценке критика Владимира Кеменоваo, тоже командированного в Белоруссию, они представляли собой «старые кадры, с довольно серьезным академическим образованием», зараженные формализмом. Иного трудно было ожидать, так как, по наблюдению того же Кеменова, многие имели аттестаты об окончании разнообразных частных парижских школ. Более близкое знакомство с их творчеством ввергло москвичей в растерянность. Обнаружились тематика и форма, от которых советский глаз уже отвык. Так, рефлексия живописцев – свежеиспеченных граждан СССР – по поводу национального страдания, выраженная символистски, нередко мистически окрашенная, стала испытанием для коллег из Москвы. Обсуждению пейзажей, изображающих старые синагоги, картин на темы еврейских погромов или тем более анализу художественного осмысления жизни и смерти в духе философии хасидов мешали трудности перевода. Язык-то был один – язык бывшей Российской империи; а ментальность серьезно различалась – сказывались 20 лет пребывания в разных государствах. Поскольку дело касалось искусства, для сокращения обнаруженного разрыва выбрали невербальные способы, которые могли доходчиво объяснить, в каком русле развивается советская живопись. В Минске устроили выставку «Ленин и Сталин – организаторы белорусской государственности». Ф. Модоров принял в ней участие вместе с П. Соколовым-Скалей, В. Бялыницким-Бирулей, А. Герасимовым, С. Герасимовым, Л. Зевиным, Б. Иогансоном и другими. С белорусской стороны в экспозицию попали только те работы, которые бесконфликтно сочетались с картинами гостей.

На совещании президиума Оргкомитета Союза художников по итогам поездки в Белоруссию Модоров отдельно говорил о «замечательном» художнике Николае Дучицеo: «Мы просили бы оргкомитет помочь подняться этому пейзажисту, потому что по отношению к такому мастеру необходимо принять соответствующие меры через Москву. Это замечательный мастер и очень скромный человек, которому мы должны помочь, хотя бы через „Всекохудожник“ и МОССХ. Можно устроить выставку его этюдов»[1859]. Кроме Дучица, Модоров выделил художниц Докальскую[1860] и Здановскую. Быстро возникшие человеческие симпатии заложили основу для многолетнего сотрудничества, накрепко связав Модорова с Белоруссией. Эта связь не прерывалась до конца его жизни.

В феврале – марте 1940 года в руководстве МССХа произошла обратная рокировка Герасимовых: к руководству вернулся Сергей Герасимов. Модоров не был переизбран в правление и отошел «под зонтик» своего друга и патрона Александра Герасимова для работы в Художественном фонде СССР, только что учрежденном оргкомитетом. Это была общественная нагрузка, безденежное и хлопотное дело, которое предстояло поставить на ноги, но – с перспективами. Правда, в начале 1940-х каждый хорошо понимал, что личные планы стоит сверять с происходящим в большом мире. Ровно за год и один день до нападения Германии на СССР Евгений Лансере резюмировал московские настроения: «Всеобщее восхищение Гитлером»[1861].

Глава 8

Годы войны

«Ну, вот и война»[1862], – написал Евгений Лансере в дневнике 22 июня 1941 года. В первые дни настроение в столице было возбужденное, в самом широком спектре: от веселья до паники. Все разом почувствовали, как обыденные заботы потеряли значение, поблекли перед чем-то неведомым и огромным. «Разумные» действия вроде выстаивания в продуктовых очередях или снятия денег со счета в сберкассе совершались словно автоматически. Царило общее ощущение оборвавшейся струны. Прежняя жизнь кончилась, а может быть, и жизнь вообще… Двадцать седьмого июня на Кузнецком Мосту появилось первое «Окно ТАСС», подготовленное приятелем Модорова Михаилом Черемных[1863]. В Архитектурном институте из числа художников формировали маскировочный батальон. На Масловке жильцы создали команды по тушению зажигалок. Те, кто помоложе, записывались в ополчение. Они маршировали возле стадиона «Динамо», учились стрелять и бросать гранаты. «В Художественном институте, – по воспоминанию А. Д. Чегодаева, – в самых первых числах июля состоялся многолюдный митинг, на котором не было директора института И. Э. Грабаря и ряда профессоров, успевших уехать в отпуск, а также студентов младших курсов, которых уже отправили рыть окопы к западу от Москвы. Пламенные речи, пылко и очень убедительно призывавшие записываться в ополчение, произнесли заместитель директора института профессор Горощенкоo, член партии профессор Покаржевский, член партии профессор Лейзеров, член партии профессор Дурыкин, парторг института. Они первые и расписались торжественно на большом листе, приготовленном для данного случая. Следом за ними… и все присутствовавшие. В их числе записался и я, ни на секунду не задумываясь о бесспорном значении этого шага. Я немедленно отправил из Москвы жену и дочь»[1864]. Позже Чегодаев с удивлением обнаружил, что коммунисты, бросившие клич вступать в ополчение, к месту сбора не явились[1865]. В письме к жене он писал: «Нарядившись в военную форму и распределившись по взводам, мы отправились пешком по Волоколамскому шоссе в Волоколамск к западу от Москвы, пришли туда среди дня и тут же были препровождены на большой полигон рядом с городом. Нам раздали очень хорошие и красивые винтовки и к ним три патрона, чтобы три раза выстрелить по довольно далеким мишеням… На этом наше военное обучение окончилось и больше не возобновлялось»[1866]. Отряд, в котором был Чегодаев, долго совершал какой-то странный «анабасис» сначала на запад, плутая по лесам и не встречаясь с противником, а потом обратно к столице, куда возвратился уже в первых числах октября, чудом избежав гибели или плена.

Федор Модоров за работой в Сочи. Фото. Весна – начало лета 1941. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В июльские дни, когда ополченцы только уходили в свой поход, настроение в Москве определялось начавшейся эвакуацией. Город стремительно пустел. По улицам гнали стада коров, шагали отряды милиционеров с пулеметами. Повсюду неразбериха и слухи. Сводки с фронтов, лишенные конкретики, лишь усиливали толки. Война застала многих членов МССХ на подмосковных дачах. Они метались между столицей и дачными поселками, где жили их семьи. Главный вопрос: ехать ли в эвакуацию? Все, доступное наблюдению и анализу, внушало мрачные мысли. С августа повсеместным стало ожидание катастрофы. В начале месяца большую группу художников, среди которых были Грабарь, Юон, Сварог, эвакуировали поездом в Нальчик. Оставшиеся пытались преодолеть разъедающее душу чувство уныния. В те дни покончил с собой художник-монументалист Роберт Генин. Он сделал это не из отчаяния –