Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

Оскара Лещинскогоo, жившего в знаменитом «Улье», богемном интернациональном убежище художников. Лидия училась во французской Академии художеств, работала художником-декоратором. Молодые люди встретились в студии изобразительного искусства «Академии рюсс», созданной обществом русских политэмигрантов. Вместе с Ильей Эренбургом Лещинские редактировали издание коллегии художников при Русской академии журнал «Гелиос». Занятия искусством не отвлекали супругов от политики. Лещинскийo в годы Первой мировой войны, отправив жену с маленькими детьми в Россию, стал связным Ленина, выполняя его поручения в странах Европы. После Февральской революции вернулся на родину и принял активное участие в большевистском перевороте. С самого начала Гражданской войны Лещинских направили на Юг России: Лидию – в качестве комиссара, а Оскара – для организации противостояния белым в Дагестане. Там он и погиб в 1919 году. После смерти мужа Лидия вернулась в Москву, получила назначение за границу и до 1926 года служила в советских представительствах в Берлине и Париже, выполняя деликатные поручения разведки[1796]. В конце 1920-х окончила ВХУТЕМАС, поступила на работу в Большой театр. Потом служила в партаппарате Главнауки, откуда перешла в ЦГРМ, сменив на этой должности ее руководителя Грабаря[1797].

Фотография художников АХРРа из архива Е. А. Кацмана, изуродованная рукой владельца в 1938 году с целью удалить фигуру арестованного П. Ю. Киселиса. РГАЛИ

Хотя все трагические испытания, выпавшие ей на долю, остались в прошлом, настоящий мир в мятежной душе Лещинской так и не наступил. Похоже, она принадлежала к тому характерному типу валькирий революции, образ которых знаком читателю по произведениям литературы и кино[1798]. Прекраснодушных, нежных идеалисток ослепленность догмой и логика смертельной борьбы превращали в фанатичек с искалеченной психикой, осложненной маниакальной одержимостью и фобиями[1799].

На совещании московских художников 7 апреля 1937 года Лещинская заявила, что собирается от лица низов «раскрыть неблагополучие изофронта»[1800]. Она начала с перечисления примет этого «неблагополучия»: «Ряд имен фигурирует в том или ином порядке, меняя… должности и учреждения в составе руководства изобразительным искусством нашей страны. <…> Идет ли дело о выставках, о контрактации, о распределении государственных заказов, о закупках художественных произведений в музеи и Госфонд, о творческих командировках… о художественном образовании… или о предоставлении площади художникам для жилья и работы, – мы встречаем тех же людей в роли вершителей судьбы художников и искусства в целом»[1801]. Причины недостатков Лещинская предлагала искать в политическом умысле группы, в которую она метила. Имена Кацмана, Перельмана и Модорова прозвучали после беглого напоминания о «деле Михайлова» и «разоблаченного» год назад Славинского. Вспомнить о них Лещинской понадобилось, чтобы открыть перечень преступлений «художественного начальства». Она назвала «политическое хулиганство в станковых произведениях» актами вредительства и «проявлением системы, а значит, и организации»[1802]. Известные всем отношения руководителей АХРРа с «троцкистом» Славинским позволили Лещинской быстро перейти к главному в своей речи: доказательству их давней преступной связи с самим Троцким. В качестве изобличающего документального свидетельства она выбрала сборник «4 года АХРР». Эта брошюра была первым развернутым рассказом об истории Ассоциации, опубликованной в 1926 году массовым тиражом. Лещинская утверждала, что книжка якобы сознательно изымалась ахрровцами из обращения, дабы скрыть содержавшийся в ней компромат.

По своей стилистике выступление Лещинской – калька с работы следователей НКВД на допросах тех лет. С трибуны она все время обращается к Кацману, сидящему в зале. Блефует и провоцирует его на самооговор. В сборнике о строительстве АХРРа она нашла упоминание о том, что художники ходили за помощью к Троцкому. «Может быть, назовете нам точную дату? – говорит Лещинская. – Потому, что художник Перельман оспаривает, что декларация АХРР утверждалась Троцким[1803]. Вы что же, считаете нас за маленьких детей? <…> Вы ходили к Троцкому с заявлением – этого вы отрицать не можете[1804], и в этом заявлении… приводили список художников, даты их рождения и адреса… куда РВСР может направить заказы. Бросьте играть словами. 14 лет играли, а теперь будем разговаривать серьезно. <…> Одобрение вы получили, поддержку вы получили, связи вы установили. Что вы можете отрицать?»[1805]

АХРР, по версии Лещинской, был «формой прикрытия особой нелегальной работы, направленной против советского строя и большевистской партии»[1806]. В ее речи каждое лыко – в строку: бесплатные афиши и каталоги, когда-то напечатанные при посредничестве РВСР, малявинский портрет Троцкого, связи с репрессированными Славинским, Дробнисомo, Богуславскимo и другими. При этом политическая паранойя мешается с обвинениями, в которых, как в зеркале, видны реалии жизни художников тех лет. В ее чертах Лещинская опять видит лишь «сплошную контрреволюцию». В качестве примеров она выбрала те, что были хорошо известны аудитории. Напомнила о скандале с Мешковым-младшим, чьи портреты вождей отказалась принять закупочная комиссия. Художник возмутился отказом оплатить «навязанную» ему работу. «Не для себя же я это барахло делал, – цитировала Мешкова Лещинская. – Вы должны оплатить мне время, холст и краски, затраченные на это дерьмо. У меня же никто его не купит, кроме Госкомиссии»[1807]. В этом же ряду был упомянут случай покупки этюда «Поле капусты» у художника и функционера Комитета по делам искусств Веселовского за 5000 рублей[1808]. Инвектива Лещинской против Модорова снова содержала сюжет о злополучном «Политбюро» и трактовала его как «знаменитый случай, когда художники-общественники натолкнулись на эскиз Модорова низкого качества на тему „Политбюро“; обсуждали его и порицали автора за небрежное отношение к серьезной теме. И вдруг узнали, что эскиз продан госорганизации за 7000 руб<лей>, а для другой организации по тому же самому эскизу Модоров делает большое полотно за 25 000 руб<лей>»[1809]. Лещинская поведала о попытке раскрыть «злостную спекуляцию негодной продукцией под флагом революционной тематики» в стенгазете МОССХа и о том, как руководство Союза уклонилось от публичного обсуждения этого факта. «Мало того, – возмущалась она, – ответственный редактор стенгазеты МОССХ Веселовский при помощи Львова, чтобы не публиковать статьи… о потакании спекулятивным сделкам художника Модорова со стороны ЦБ МОССХ и ЦК РАБИС, просто прекратили выпуск стенгазеты, закрыли ее и разогнали актив»[1810].

В эти дни у Модорова и его старых товарищей шла кругом голова. Как и все, они старались уловить логику репрессий. Е. Кацман 27 апреля записывает в дневнике: «Арестованы Шухаев и его жена (Вера Федоровнаo. – М. Б.). Жена его – помощница Лещинской и Гутнова, следовательно, связана с белогвардейской сволочью шухаевцами, которые вместе хотели нас, советских художников, опорочить и искривить весь изофронт. Любопытно, что все аресты идут по линии троцкистов и белогвардейцев, а вовсе не по линии формализма и натурализма. И вообще, почему-то Михайлов – негодяй, но реалист, Шухаев – негодяй, но реалист, Фаворский – негодяй, но формалист, Эфрос[1811] – негодяй, но формалист, Бигас[1812] – формалист, троцкист, Киршонo якшается с троцкистами, но реалист-натуралист, Славинский – сволочь, формалист. Что-то