Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

что творческого в новом Союзе стало меньше, а казенного – намного больше. Аморфность МОССХа рождал апатию и безразличие. Эту тенденцию приметили те, кому и следовало все примечать. В «Правде» была опубликована статья за подписью Кукрыниксов[1753]. Авторы констатировали мертвящую атмосферу в Союзе, обвинив в этом бывших ахровцев. Справедливости ради заметим, что в президиуме МОССХа среди всех его членов ахровское прошлое имел один только Вольтер. Правление было слишком многочисленным и разношерстным, чтобы позволить разгуляться какой-то одной фракции. Скорее всего, за выступлением Кукрыниксов стояла испытанная предыдущим десятилетием партийная политика «сдержек и противовесов».

«Откликаясь» на критику, 4 февраля 1936 года в МОССХе собрали заседание правления. Из 52 человек пришла половина. Федор Модоров присутствовал, но не выступал. Общий настрой был вялый и растерянный. В. Перельман определил состояние МОССХа как «анабиоз – и не жизнь, и не смерть»[1754], предложив сменить все руководство. Из аудитории кто-то выкрикнул: «Если будете менять, то надо… не брать такого тихого (имелся в виду заместитель председателя президиума МОССХа Осипов), а ахристого»[1755]. Перельман напомнил: одним из главных тезисов статьи в «Правде» было утверждение, что бывшие ахровцы задают тон в руководстве МОССХа. Указав на несоответствие фактам, Перельман сказал: «Многие даже говорят: если бы были ахровцы, лучше дело бы пошло»[1756]. Богородский признал: «Нам просто всем скучно. И МОССХ мне напоминает просто трест, а президиум – дирекцию, а члены МОССХ… эдакие мелкие акционеры… <…> У нас нет линии принципиально художественной и, может быть, даже политической. У нас нет авторитета. Мы как-то разуверились»[1757]. Итог обсуждению подвел Машков: «МОССХ существует вот уже 4 г<ода>, и если бы каждый спросил бы себя, в какой мере эта творческая идейная организация повлияла на нас, советских художников, то, вероятно, <каждый> ответил бы себе так, как я, – в никакой. Я никакой пользы не получил. Нет этой жизни. <…> В АХРе было гораздо страстнее, темпераментнее, а здесь за 4 г<ода> полное усыпление. <…> Что, собственно говоря, представляет собой МОССХ? Кучку квалифицированных художников, собранных в одном месте. Если искусство социалистическое и национальное по форме, почему оно не может быть социалистическим по содержанию и групповым по форме<?> Я имею в виду художественную форму. <…> Тогда уничтожится обезличка…»[1758] Это была, конечно, явная «ересь». Художникам в Союзе суждено было оставаться безысходно. Наив Машкова сошел за шутку – коллеги посмеялись. В качестве иллюстрации затхлой, неискренней атмосферы художественного «товарищества» Машков припомнил вечера живописцев: «Был вечер у Перельмана, Кацмана, Кузнецова и т. д., но, по-моему, эти вечера надоели, они неинтересны. <…> Друг другу колкости говорим и шельмовательские вещи, ласкательные вещи, „тухнут лампы от поцелуев“»[1759].

Собрание московских художников. Крайний слева – А. М. Герасимов. Фото. 1930-е. РГАЛИ

Несмотря на явный упадок корпоративной жизни, большинство советских творцов не могли себе позволить предаваться рефлексии. Время звало вперед, а партийно-государственная система разнообразно мотивировала к движению. По мнению Виталия Манина, в 1930-е годы мотивация художников для сотрудничества с государством выглядела следующим образом: «Одни… завороженные идеями построения разумного общества, которое принесет счастье всем согражданам, включились в создание мифов. <…> Другие… имели свой карьеристский интерес и грели руки на огне романтической идеи о счастливом будущем. Третьи, а к ним относилось большинство, были напуганы репрессиями…»[1760] Размышляя над предложенной схемой, трудно найти в ней место для Модорова. Он точно не был ни романтиком, ослепленным фантастическими проектами будущего, ни конформистом, наступившим на горло собственной песне. Не был и карьеристом – очень долго вообще не занимал никаких руководящих постов. Художническая линия, органичная для Модорова, не испытывала критических перегрузок, давления, соответствуя ожиданиям государства и среднестатистического зрителя. Боялся ли он? Наверное, однако не прятался и не суетился. Всегда оставаясь на виду, Модоров не строчил доносы, не активничал на бесконечных собраниях художественной общественности. И уж, конечно, не страх определял его работу живописца, хотя опасность, которой к 1936 году уже был пропитан воздух, он сознавал, чувствовал.

Александр Андреев. Утро 2 декабря 1934. Репродукция картины в журнале «Искусство» (1937. № 6). Местонахождение оригинала неизвестно

Вести об арестах знакомых периодически настигали Модорова. На закате нэпа прошла волна, накрывшая реставраторов. В 1928 году в первый раз взяли Г. О. Чирикова[1761]. Осенью 1930-го пришел черед А. И. Анисимова. Спустя несколько месяцев арестовали П. И. Юкина, а вслед за ним снова Чирикова[1762]. Их обвинили во вредительской деятельности в Центральной государственной реставрационной мастерской (ЦГРМ) и сослали на три года на Север[1763]. В 1932 году был арестован художник-реставратор Ярославского филиала ЦГРМ Николай Иванович Брягин и вскоре, потеряв рассудок от выпавших ему мучений, умер в ивановской тюрьме[1764]. Художники АХРа, вхожие в Кремль, по-своему улавливали напряжение, чреватое грозой. Например, замечали, что с некоторых пор Сталин с Ворошиловым бывают в их кремлевской мастерской отдельно, никогда не пересекаясь с Рыковым и Бухариным. Несмотря на близость к власти, Модоров и люди его круга жадно ловили слухи. «Ходят слухи по Москве, что вредно читать Бухарина»[1765], – записывал Кацман в дневнике в середине сентября 1932 года. Токсичными стали и люди – даже близкие. После возвращения из северной ссылки в 1934 году Павла Юкина Модоров прекратил с двоюродным братом все отношения[1766]. Политические репрессии быстро входили в быт. «До чего мы все привыкли уже смотреть на это не как на акт правосудия, логики, а как на случай заражение тифом»[1767], – рефлексировал на страницах своего дневника Евгений Лансере. В это время под арестом оказались его родной брат Николай и друг – художник Нерадовский. Трудно было предвидеть, что по большому счету все только начинается. Бездна стала приоткрываться, когда в Смольном убили Кирова.

По старой ахрровской привычке реагировать на такие события глава МОССХа Вольтер 2 декабря 1934 года направил письмо в Ленинградский обком партии. В нем сообщалось, что «по согласованию с Культпропом ЦК ВКП(б)» в Ленинград направлена бригада «крупнейших художников-портретистов г. Москвы т<оварищи> Е. А. Кацман, А. М. Герасимов, Г. Г. Ряжский и Ф. А. Модоров с целью увековечения облика… тов<арища> С. М. Кирова»[1768]. Ехать в Ленинград не понадобилось – тело Кирова доставили для прощания в столицу. Как и десять лет назад, художники пришли в Колонный зал Дома союзов с кистями и красками, чтобы запечатлеть торжественные проводы. Федор Модоров был там вместе с Кацманом, Бродским, Машковым, Лехтом и другими избранными[1769]. Журнал «Искусство» среди материалов, посвященных смерти Кирова, поместил небольшой рассказ Модорова: «Пятого декабря в 4 часа дня я пришел в Колонный зал. Первоначально я думал написать портрет С. М. Кирова в гробу; но из-за проходивших колонн прощающихся это оказалось невозможным. Пришлось остановиться на кадре общего плана, утвердившись с мольбертом в отдаленном углу, где играл оркестр. Я сейчас