Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

же сценарию: «Он ходил по мастерской, широкий, крупный, благодушный, в своем легком летнем костюме, немного похожий на белого медведя. Небольшие, будто припухшие, глаза на лице, с очень тонкой и чистой кожей, смотрели весело и приветливо, узорчатая тюбетейка была надета на самую маковку. Постукивая тростью, гость обошел живописную мастерскую, поговорил с художниками. Вспомнил, как, бывало, писали у Гурьянова богородиц и угодников»[1701]. Ему показывали последние работы артели. «Перебирая коробки, Модоров одно хвалил, другое – критиковал: „Это вот качественно написано… А тут тона глухи… Здесь в рисунке мало динамики, деревья слишком прямы, – а по краскам чувствуется художник…“»[1702]

Федор Модоров с мстёрскими миниатюристами В. Н. Овчинниковым (слева) и Н. П. Клыковым на базарной площади. Фото. 1920-е – начало 1930-х. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Федор Модоров. Художник А. А. Вольтер. 1935. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Летом 1935 года Модоров пригласил Вольтера и своего однокашника по учебе в Мстёре, Казани и Петрограде Василия Голубева, возглавлявшего областной Союз художников, чтобы помочь миниатюристам в уточнении вектора развития артели. В это время на волне успехов мстерян возникла идея использовать сюжеты и приемы найденного ими стиля для работы по большим поверхностям. Тяга к монументализму была тогда всеобщей. Пресса, пропагандируя масштабные творческие достижения (метро, монументальные росписи, новые памятники), связывала их с ростом мастерства живописцев, скульпторов, зодчих[1703]. Стараясь соответствовать требованиям момента, мстеряне пробовали писать на пластинах. Следующим этапом должны были стать проекты фресковых росписей. В частности, планировали украсить фресками строившийся в Мстёре Дом художника[1704]. Но сначала нужно было почувствовать себя уверенно в станковом формате. Для этого и понадобился совет с профессионалами-станковистами. Федор Модоров и в дальнейшем по-деловому поддерживал дерзновение миниатюристов работать в большой форме. Вероятно, при его посредничестве мстеряне выполнили первую оформительскую работу в Москве, в Театре народного творчества, и последующие – в Сочи и Иванове. Благодаря Модорову в конце 1937 года Мстёру посетил для консультаций монументалист Роберт Генинo, [1705].

Еще одной заботой Модорова тем мстёрским летом стала подготовка к открытию Дома творчества. Ему хотелось возродить пленэрную традицию, существовавшую со второй половины XIX века в окрестностях слободы, и привлечь к Мстёре внимание московских художников[1706]. Модоров предложил МОССХу использовать «намоленное место» – живописную площадку бывшей школы-коммуны в Барском Татарове. Специальная комиссия, произведя осмотр, согласилась, что «лучшего участка… в Мстёре не имеется»[1707]. Разместить художников решили в бывшем усадебном доме Протасьевых. Он пострадал от безвременья, но ремонту подлежал. В итоге МОССХ купил это здание и два участка земли. Весь следующий год дом ремонтировали, приняв в эксплуатацию в начале 1937-го[1708]. Он был рассчитан на одновременное пребывание 30 отдыхающих. Когда читаешь в документах о планах возрождения фруктового сада, огорода, парникового хозяйства, понимаешь, что за всем этим стоял человек, готовившийся дать вторую жизнь дорогому для него месту. Характерная деталь: кухней Дома творчества руководил легендарный повар художественной коммуны Василий Михайлович Захаров. Один из первых московских постояльцев, художник Лучишкин, восклицал: «Какими же рыбными блюдами угощал нас в ту пору повар! Стерляжья уха, налимья печень!»[1709] Захаров отвечал на восторги: «Для меня это не работа – кормить пятерых, я привык по сто гостей принимать, тем более здесь есть чем похвастать в моем мастерстве»[1710]. Пока шли ремонтные работы, местные власти предоставили под дачу для столичных деятелей искусств бывшее родовое владение Модоровых. Художнику Сергею Лучишкину дом запомнился большим и благоустроенным[1711]. Лучишкин приехал для работы над триптихом «Путь большевика». С собой он привез театральные костюмы, а натурой ему служили местные заводики, как и встарь изготовлявшие фольгу. Вскоре к Лучишкину присоединились Н. Белянин, А. Каневскийo, П. Осипов, Л. Соловьёв, Е. Зернова. «Однажды вечером, – пишет Лучишкин, – мы решили развлечься, сделать „театр для себя“ по Н. Евреинову. Надев костюмы: Белянин – купца, Каневский – офицера и я – жандарма, мы сели за стол, ожидая ужина, и развлекали друг друга каждый на жаргоне своего типажа. Обслуживавшая нас девушка, увидев за столом такую компанию, чуть не уронила поднос. Весь вечер мы продолжали этот маскарад, и каждая остроумная реплика персонажа сопровождалась дружным смехом»[1712]. Вероятно, Модоров испытывал сложные чувства в родном гнезде, превращенном в гостиницу.

Федор Модоров. Портрет товарища Гордиенко. Репродукция картины в журнале «Искусство» (1935. № 4). Местонахождение оригинала (1934) неизвестно

Федор Модоров. Вид на Кремль. Середина 1930-х (?). Из собрания А. Ф. Модорова

Первыми официальными отдыхающими нового Дома творчества в Барском Татарове следующей весной стали члены семьи живописца Федора Шурпина и скульптор Валентин Валев[1713]. Казалось бы, чаяния Модорова начали сбываться. Однако все довольно быстро разбилось о неожиданную проблему, которой никто не предвидел: художники и их присные заскучали наедине с природой; в Мстёре им не хватало развлечений[1714]. Кроме того, если в теплое время года постояльцев было достаточно, то зимой гостиница пустовала. МОССХ не захотел мириться с убыточностью предприятия и сначала попытался сменить вывеску, открыв «курсы по подготовке кадров», а в 1939 году продал Дом творчества[1715].

Итоги очень насыщенного и в целом удачного для Модорова года[1716] подвела его первая персональная выставка в московском Рабочем клубе. К сожалению, место события точно неизвестно. Возможно, это был Дворец культуры Пролетарского района. Из сорока произведений живописи и восьми рисунков[1717] почти половину составляли портреты. Среди них – подготовительные работы к большой картине «Президиум ВЦСПС» и только что написанные главные мстёрские миниатюристы. Впрочем, выделялись не они, а «Командир II корпуса тов. Ефремов», «Портрет тюрка», «Тов. Гордиенко, рабочий-писатель». Индустриальные пейзажи Азербайджана и Урала спорили с видами Москвы, Баку, Сочи, Мстёры, подмосковной дачи художника и, пожалуй, проигрывали им. Центральное место в экспозиции занимало эскизное полотно под названием «Ленин провожает ивановских текстильщиков на фронт». Спустя несколько месяцев в другом клубе, «Авиахим», состоялась еще одна выставка[1718].

Федор Модоров. Уголок Москвы. Этюд. Середина 1930-х (?). Из собрания А. Ф. Модорова

Федор Модоров. Бакинка. 1930. Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С. Д. Эрьзи

Очевидное настойчивое стремление Модорова дать большую идеологически насыщенную тематическую картину раскрывало избранный им путь к успеху. Место, которое Федор Александрович занял к середине 1930-х в столичном художественном сообществе, было заметным. При этом его творческое реноме далеко не выглядело бесспорным, нуждаясь в укреплении. В каком-то смысле Модоров «висел в воздухе»: его общественное положение значительно обгоняло авторитет живописца. В 1936 году, незадолго до своего ареста, на одной из бесконечных дискуссий