Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

МОССХа Александр Древин, критикуя установившийся советский стиль, метил в том числе и в Модорова: «Мухи дохнут на наших выставках. <…> Я видел много видов искусства. Это простейший академизм самого сугубого порядка, ничего общего не имеющий с Шишкиным. Здесь кроется полное равнодушие и есть один приемчик. Я к натуралистической школе отношу крупные имена, как Курбэ и др<угие>. Они любили свое дело, они имели корни в земле. Но здесь… корни в расейском натурализме, который был вреден психологии новых явлений. Всегда был хладнокровен и служит часто и вашим и нашим»[1719], [1720]. Голос левых продолжал звучать громко, формалисты не жались по углам. Риторика Штеренберга, Древина, Удальцовой, Дейнеки традиционно уличала противников в бездарности и в том, что их цели расходятся с задачами искусства. Критику старых ахрровцев «слева» поддерживали недавние активисты РАПХа. А. Северденко говорил на заседании правления Московского союза: «Возьмите таких художников, как Перельман, Кацман, Модоров, Топорков, Львов, Лехт и др<угие>. В частности, Перельман занимает на выставках ведущее место не по заслугам. <…> Раз называют эти фамилии, то не может быть „дыма без огня“. Что-то здесь неблагополучно…»[1721] Его поддерживал художник А. П. Бубновo, указывая на недостатки именно тех картин Модорова, в которых он пытался угнаться за велениями времени: «Ленин у иваново-вознесенских рабочих», по-моему, трактуется неправильно. Ленин даже хуже сделан, чем все остальные, а остальные рабочие сделаны вообще плохо. И получается обычный приемчик, грязные, серенькие цвета, неинтересно. У него есть и другие работы – портреты вождей. То ли это доходное место, но, если бы кто-нибудь из молодых художников сделал бы таких вождей, не приняли бы. Тот же Модоров стал бы разговаривать об этом. Например, у него портрет Молотова плохо написан»[1722]. Из зала Бубнову кричали: «За что же он деньги-то получил?»[1723]

«Деньги» – ключевое слово, вокруг которого кипели страсти в массе живописцев и скульпторов. По частоте употребления с ним мог конкурировать лишь «соцреализм». Впрочем, «низкое» и «высокое» скорее уживалось в едином контексте. Д. Штеренберг еще в 1932 году обвинял бывших ахрровцев в том, что они «под видом соцреализма дали… коммерческий реализм, самый настоящий», утвердившись «во всех местах, где можно получить заказы»[1724]. Засильем «во всех жюри» художников, неформальным лидером которых признавался Александр Герасимов, Штеренберг объяснял застой в искусстве. «Эта группировка… за последние полтора года не давала никому не только работать, но и дышать (аплодисменты)»[1725], [1726], – утверждал он. А когда ведущий собрание критик Осип Бескин, пытаясь прервать Штеренберга, назвал его выступление «не советским», тот выкрикнул: «Я по вашей вине два года голодаю»[1727]. При всем справедливом, что он говорил тогда, был в этой ситуации какой-то исторический бумеранг, возвратившийся к Штеренбергу, который после революции нередко исключал из жизни художников, не разделявших идеи левого искусства, не понимавших его, не способных так работать. Большинство об этом помнило.

В середине 1930-х в Москве о голоде с трибун уже не говорили. Сталин произнес, словно перевел стрелки на часах: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее»[1728]. Наступило «время удовлетворенных надежд и ожидания светлого будущего. Таков был лейтмотив общественных настроений»[1729]. Об оценке художниками ближайших перспектив можно судить по дневнику Е. Е. Лансере, записавшему в 1934 году разговор с Юоном. «Все будет хорошо через 2–3 года, когда будет бесклассовое общество, если не будет войны, – говорит Юон, как и Щусев. – Ожидают нек<оторой> свободы личности от съезда партии; что будет лозунг „За культ<урную жизнь>“ (для рабочих) – чтобы хорошо одевались; развить ресторанную жизнь, фокстрот. Это все без иронии рассказывается»[1730], – заключает Лансере. «Без иронии» потому, что ощущение подъема рождали зримые перемены в условиях жизни художников. Предвоенное десятилетие с точки зрения заработков можно назвать «тучными годами». Правда, касалось это далеко не всех. Начальник управления ИЗО Эдельсон докладывал руководству: «Наличие большого числа ведомственных групп заказчиков, претендующих на одну и ту же группу художников, являющуюся в основном ядром изофронта, привело к тому, что художники загружены разнообразными заданиями настолько, что не могут сосредоточиться на одной теме, а разбрасываются между заказчиками»[1731]. Федор Модоров принадлежал к той привилегированной части, которая действительно почувствовала, что «жить стало лучше…»[1732]. За годы активной деятельности он оброс разнообразными связями, позволявшими с уверенностью смотреть в завтрашний день. Теперь не было нужды браться за любую работу – работа сама его находила. Судя по финансовым документам Кацмана, далеко не такого оборотистого в деловом отношении, как Модоров, его чистый годовой доход уже в 1931 году составлял 3763 рубля[1733]. Тогда это более чем в три раза превышало официальную среднегодовую зарплату в промышленности[1734], [1735].

В бумагах Ворошилова сохранилось ходатайство московских художников о разрешении на строительство дачного кооператива в 1934 году. К просьбе приложена справка о среднемесячном заработке заявителей:

П. И. и Н. Г. Котовы – по 1000 рублей,

А. В. Григорьев – 500,

В. К. Бялыницкий-Бируля – 1000,

В. Н. Мешков – 500–600,

М. М. Черемных – 1500,

Д. Н. Кардовский – 800,

А. В. Лентулов – 1000,

Ф. К. Лехт – 500–700,

Е. А. Львов – 600–700,

Г. К. Савицкий – 1000,

Е. Е. Лансере – 2000,

А. М. Герасимов – 1000,

Н. П. Крымов – 700–800,

А. В. Куприн – 700–800,

Н. Б. Терпсихоров – 600–700,

П. М. Шухмин – 800–1000,

В. Н. Яковлев – 1000[1736], [1737].

Легко заметить, как за три года не выросли – взлетели – средние цифры благосостояния именитых мастеров. Главной «кормовой базой» им служил «Всекохудожник». Законтрактованные живописцы получали ежемесячно от 500 до 2000 рублей в зависимости от присвоенного разряда. Художественные вещи покупали музеи. Также пополняли кошелек гонорары ОГИЗа, газет и журналов. Выгодными были стереотипные заказы на портреты вождей. За одну такую «парсуну» по фотографии автор получал самое малое столько же, сколько рабочий за месяц. Постоянное обращение художников к изображению государственных деятелей не являлось выражением личной «сервильности», как это потом любили объяснять. Такое направление творчества имело организованный характер. Например, в 1937 году Комитет по делам искусств предложил для реализации 82 сюжета ленинской тематики и десятки тем для воплощения образов Сталина, Горького и членов Политбюро[1738]. Поставленное на поток производство бесчисленных портретов и тематических картин стало фактом профессионального быта, устроенного определенным образом. Заполучить заказы стремились все. Желание рассматривать это и другие похожие вещи исключительно сквозь призму этических оценок понятно, однако мало что прибавляет нашему пониманию жизни художников в то время.

Круг друзей в гостях у художника В. С. Сварога. Слева направо: В. Сварог, П. Котов, А. Григорьев, Е. Григорьева, жена