Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

же приступил к работе и написал два этюда маслом. В центре – гроб с телом и почетным караулом. Тут же, за работой, я почувствовал всю необходимость создать такое произведение, которое выразило бы всю любовь наших масс к тов<арищу> Кирову. До момента выноса тела на кремацию у меня было время понаблюдать и впитать в себя то настроение, которое окружало тов<арища> Кирова. В особенности меня поразил момент прощания с Сергеем Мироновичем товарища Сталина и членов Политбюро. Это надолго останется запечатленным в моей памяти, и мне хочется впоследствии написать картину, отображающую все величие этого момента»[1770].

Ничего не вышло из этого намерения ни у Модорова, ни у других художников, кто похожими словами описывал свои чувства на страницах того же номера журнала[1771]. Через полтора месяца открылась выставка, где демонстрировалась вся продукция, исторгнутая трагическим событием. Потребность откликнуться на смерть Кирова проявили не только те живописцы, которым это полагалось по рангу, но и их многочисленные коллеги, кому не досталось места у гроба. Одним из этих рядовых изофронта был недавний ахровец Николай Михайловo. Так случилось, что, участвуя в необъявленном соревновании на самую политически выверенную версию работы о прощании с Кировым, именно Михайлов сумел обратить на себя внимание функционеров – Стецкого, Эйдеманаo и других. С достоинствами работы согласились многие художники. Дней двадцать она провисела на выставке. Фотографию эскиза решили показать самому Сталину, и вождь вдруг разглядел в складках драпировки скелет, который будто бы хватает его, стоящего у гроба, за горло. Видимо, сказался эффект тоновой фотографии, непредсказуемо преобразивший острые мазки, сделанные мастихином[1772]. Вслед за Сталиным зловещий символ смерти увидели все и даже сам автор. Дело сначала передали на рассмотрение в МОССХ. Двадцать третьего января 1935 года состоялось экстренное заседание правления в расширенном составе[1773], [1774]. Несчастный, обескураженный Михайлов тоже присутствовал на нем. Исследование обстоятельств создания Михайловым эскиза сразу приняло форму допроса с обвинительным уклоном. Тон задал председатель МОССХа Вольтер. Вспомнили о том, что в годы Гражданской войны Михайлов был на Дальнем Востоке, находившемся под властью белых. Разглядывая картину, написанную по злополучному эскизу, дружно распознавали на холсте замаскированный скелет, грозящий не только Сталину, но и Ворошилову с Кагановичем. Перельман говорил: «Посмотрите, как скомпонована картина[1775]. Тов<арищ> Сталин, видимо, со всей скорбью прощается со своим другом. Стоит тов<арищ> Ворошилов – по намекам. Стоит тов<арищ> Каганович. Между ними четко обрисован скелет, череп. Здесь видите плечи, дальше рука. И эта костлявая рука захватывает тов<арища> Сталина, затем этот блик – рука, которая захватывает за шею тов<арища> Ворошилова. Дальше идет очень подозрительная линия складок, но если приглядеться внимательно к этим пятнам, то получается точно абрис ноги скелета. Вы видите в этом месте утолщение, здесь коленная чашечка, а дальше пяточная кость и нога. На фотографии вы ясно видите то, что было задумано автором. Тут может быть очень хитрая механика. <…> …Живопись в общем построена в расчете на то, что когда сфотографируется, то красный цвет перейдет в серый, и тогда совершенно ясно видна пляска смерти, увлекающая двух наших любимейших вождей. Прямо исключительно благоприятная пища для зарубежной контрреволюции, и там это, несомненно, было бы использовано в своих интересах»[1776].

В прениях выступили 16 художников, и все твердили одно: «контрреволюция», «явный умысел». При этом выступления Нюренберга, Лентулова, Машкова, Юона, С. Герасимова ничем не отличались по тональности и существу от речей известного своим идеологическим начетничеством Коннова, фанатичного Кацмана, партийца Григорьева, любителя театральных эффектов Богородского. Философ П. Юдин назвал Михайлова мерзавцем. Спасти художника в той обстановке было невозможно. Личный выбор линии поведения для его коллег в ситуациях подобного рода сводился к участию в общем хоре либо к молчанию. Промолчали Фаворский с Павлом Кузнецовым, промолчал Модоров. Через много лет, совсем в другую эпоху, Мария Чегодаева, люто ненавидевшая Модорова, написала о периоде репрессий: «Вряд ли был в истории России другой такой период, когда отрицательные достоинства – не доносил, не требовал казни вчерашних друзей и соратников, не пресмыкался до полного самоуничижения, не шагал по трупам – уже требовали определенных душевных сил, немалого мужества»[1777]. Федор Модоров демонстрировал такие «отрицательные достоинства».

Доскажем историю Михайлова. После собрания в МОССХе, как утопающий за соломинку, он ухватился за мысль о спасительности обращения к Ворошилову. В архиве покровителя советских художников сохранилось письмо Михайлова, в котором он силился донести до адресата мысль об абсурдности происходящего и ужасе своего положения[1778]. Описывая создание рокового эскиза, художник объяснял, что не стремился к его законченности, «а все внимание устремил только на одно, найти ощущение в пятнах красок драматизма настоящего события»[1779]. Михайлов называл случившееся «жестоким недоразумением» и ссылался на Сталина, который, рассматривая изображение, «будто бы сказал, что „художник, вероятно, пошутил“»[1780]. Понимая, что находится на краю гибели, Михайлов взывал к Ворошилову: «Умоляю Вас – дать указания кому следует о прекращении кошмарной травли, развернутой против меня, и о восстановлении меня в правах члена Союза художников»[1781]. Машинописный текст Михайлов подписать не успел, в ночь на 26 мая его арестовали. Члены семьи не только сберегли письмо при обыске, но и сумели отправить его Ворошилову[1782], не подозревая, что тот собственноручно санкционировал арест[1783].

Все, что ни происходило в эти и последующие годы, могло легко обернуться самым угрожающим образом, как в деле Михайлова, потому что к любому явлению жизни легко монтировался острый политический подтекст. В 1936 году бывших ахровцев непосредственно коснулся скандал вокруг «Всекохудожника». Некоторым из них предъявили претензии финансового характера по контрактам с кооперативом. Они задолжали значительные суммы: Иогансон и Соколов-Скаля – более 15 тысяч рублей, Богородский – 18 тысяч, Кацман – более 20 тысяч. Кроме того, «Всекохудожник» вроде бы практиковал уценку работ избранных живописцев. Покупая их по высокой цене, потом значительно снижал ее в процессе реализации картин. В связи с этим звучали фамилии Перельмана, Ряжского, Дейнеки и Лентулова[1784]. Но настоящая опасность для фигурантов заключалась в другом: главу кооператива Славинского и его заместителей арестовали по политическим обвинениям. Масла в огонь подлил Юрий Пименов статьей в «Советском искусстве», обвинив идущее ко дну руководство «Всекохудожника» в обслуживании групповых интересов верхушки МОССХа, которую, как считалось, контролировали художники с ахровским прошлым[1785]. Под сурдинку им реально было оказаться «участниками банды Славинского».

Несравнимо большая опасность крылась в кампании против формализма, резко обострившейся в 1936 году. Обвинения в формализме традиционно направлялись острием в бывших левых. С некоторых пор – видимо, чтобы карась не дремал, – официозный дискурс подверстал в пару к формализму натурализм в качестве порока противоположного, но столь же достойного осуждения. Казалось,