Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

карандашом резолюция адресата: «Нужно заехать завтра в мастерскую к т. Модорову. Ворошилов. 25/III 33 г.». Позднее заместитель заведующего ИЗОГИЗом С. Б. Урицкий, собираясь тиражировать картину Модорова «Политбюро ЦК ВКП(б)», писал наркому: «<…> Ввиду того, что Вы видели названную картину, ИЗОГИЗ обращается с просьбой сообщить, находите ли Вы возможным ее издание в массовом тираже»[1644]. К. Е. Ворошилов изъявил согласие и лично взялся «редактировать» работу, но процесс растянулся на целый год, осложнившись персональными изменениями в составе Политбюро[1645].

Заветной мечтой художников было наладить устойчивую коммуникацию со Сталиным, который гораздо больше интересовался делами писателей, режиссеров, актеров и композиторов. Е. Кацман явно выдавал желаемое за действительное, когда на страницах дневника объединял давних друзей АХРРа – Ворошилова, Ярославского, Уншлихта – с вождем. Прямого хода к генсеку никто из художников не имел. Тем более важным выглядело приглашение группе избранных живописцев прибыть для разговора на дачу Сталина через неделю после совместного осмотра выставки «15 лет РККА». Встречу назначили на 6 июля, а состав сталинских гостей был определен при посредничестве Ворошилова. Кроме Кацмана и Модорова, в список включили Бродского, А. Герасимова, Сварога. Судя по всему, в организации мероприятия присутствовала доля импровизации. Например, Бродский уже собирался возвращаться домой в Ленинград, и только благодаря случаю посыльные Ворошилова буквально накануне вычислили художника в Доме Красной армии, сообщив о грядущем важном событии[1646]. Модорову же случай не благоволил. По свидетельству Кацмана, телефон Модорова не действовал и того не смогли своевременно предупредить[1647]. В. Сварог не поехал в Кунцево из-за болезни. Все остальные 6-го с самого утра находились в напряженном ожидании, а Кацман держал связь с секретарями Ворошилова. Собравшись в Реввоенсовете, отправились на дачу к наркому обороны, который сообщил, что Сталин примет их в 14 часов. Насколько позволяло время, художники обсуждали возможный план разговора – ехали-то не развлекаться, а вершить судьбы советского искусства.

Фотография с картины Н. Ф. Денисовского 1930-х годов. На ней художники (В. Дени, Ф. Модоров, Н. Денисовский, Е. Кацман, А. Герасимов) вместе с Будённым и Ворошиловым в Хамовническом манеже рассматривают работу Денисовского – конный портрет К. Е. Ворошилова для выставки «15 лет РККА». Из собрания А. Ф. Модорова

Нетрудно угадать чувства самолюбивого Модорова, когда он узнал, как обнесла его судьба. Вместо того чтобы стать членом неформального ареопага, он остался по другую сторону двери и теперь мог лишь наравне со всеми прислушиваться к молве, ловя подробности события. Перед визитом на ближнюю дачу Ворошилов просил гостей не распространяться о подробностях будущей встречи. Однако слухи появились в доме на Масловке чуть ли не на следующий день, и уже вскоре не только ее обитатели, но и вся Москва имела представление о содержании и подробностях беседы Сталина и Ворошилова с художниками. Выяснилось, что их гостевание на сталинской даче продолжалось десять часов. Художники рвали клубнику, пили чай, любовались фазанами, играли в городки (в чем Сталин оказался силен), обедали. На их первоначальное намерение провести разговор по своему плану повлияло сильное волнение. Как ни близко стояла четверка живописцев к власти, а такая, почти интимная, встреча с вождем выпала им впервые. Было от чего смешаться мыслям. К тому же каждый еще хотел разглядеть Сталина, запомнить черты и выражение лица, цвет глаз, характерную мимику и жесты. А. Герасимов, освоившись первым, начал делать наброски. Е. Кацману досталась роль главного собеседника Сталина. Через день после события он подробно описал в дневнике все детали исторического дня: «Говорили о том, что для создания обстановки, где бы процветало мастерство, необходимо создать лучшим мастерам авторитет. Выделить группу художников, поставить в центре внимания и стабилизировать их имена и звания»[1648]. Генсек с этим согласился. Евгений Кацман высказал свою излюбленную мысль о Сталине – Перикле, покровителе искусств. «Вот, Ворошилов – ваш Перикл, – сказал Сталин с улыбкой»[1649]. Главной темой вождь назвал Академию художеств – где помещение, кого поставить во главе[1650] – и соцреализм как идею, не оставляющую места разным художественным группировкам. Во все время разговора напряжение не покидало художников. «Я понимал, – писал Кацман в дневнике, – что со словами надо обращаться бережно, вставлять, куда нужно»[1651]. Беседа касалась не одних общих проблем искусства, его организации, но и конкретных лиц. Сталин неожиданно поинтересовался мнением о Федоре Богородском; спросил, кто главные формалисты. Гости привычно назвали Давида Штеренберга[1652].

В московской художественной среде день, проведенный Бродским, А. Герасимовым, Кацманом в обществе Сталина, произвел настоящую сенсацию; долго еще разговоры об этом будоражили коллег. Непосредственные же участники исторической встречи чувствовали себя обязанными принять к исполнению прозвучавшие на ней тезисы. Третьего августа 1933 года Кацман писал Бродскому: «Ведь при тебе же Сталин сказал – сбивайте группу художников-мастеров. Сталин нам сказал даже так: „Сбейте группу хороших художников и поведите за собой всю остальную массу“»[1653]. Из этого письма видно: первые шаги к объединению «хороших художников» сделаны: «Мы, оставаясь на своих местах – кто в партии, кто в профсоюзе, кто в МОСХе и т. д., – образуем свою творческую группу. Мы ни с кем не спорим, не дискуссируем, мы тихо, скромно… без болтовни сидим у себя в мастерских и работаем. Работаем! Потом… конечно, устраиваем выставку! Не сброд всякий, со всяким говном, а только наша группа! Представь себе выставки, где много солнца, тепла, человечности, смеха, улыбки, детей, материнства, живых советских людей!.. А? Дело выйдет, и дело большое, с большими перспективами»[1654]. Далее Кацман сообщал, что москвичи перешли от слов к действиям по консолидации: «У нас уже было 30/VII инициативное собрание. По Москве уполномоченным группы выбран А. Герасимов, по Ленинграду выбрали Бродского – тебя! Руководить данной группой будут А. Герасимов, Бродский, Кацман, А. Григорьев…»[1655] Евгений Кацман перечисляет в письме имена 47 художников, удостоенных чести стать членами ордена доверенных мастеров Сталина[1656]. Разумеется, в списке нашлось место и Модорову. Между прочим, для своих его ценность в данных обстоятельствах умножалась отсутствием выраженных амбиций. О том, что выбирали придирчиво, свидетельствует следующий пассаж в послании Кацмана: «Художники пока воздержались от В. Яковлева, Корина, Шегаля, С. Герасимова, Вольтера и других. Даже с Богородским и Ряжским решили быть осторожными, ибо они всё делают из-за личной карьеры и, как Сталин сказал про Богородского, в лидеры лезет, все хотят быть вождями… Пока не надо открыто говорить о нашей группе. На днях напишем вроде декларации – задачи нашей творческой группы и все подпишемся под ней»[1657].

Подготовка к празднованию 1 Мая. Студенты Академии художеств работают над портретом Сталина. 1930-е. Из архива автора

Июльская беседа вождя с художниками во многом напоминала два неформальных совещания Сталина с избранными писателями на квартире А. М. Горького 19 и 26 октября 1932 года.