Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

почве того, кто из них (не написавший ни одной картины) является крупнейшим пролетарским художником<?>»[1584] Для Модорова и его товарищей «Северденки, Вязьменские, Конновы» – просто «ловкие ребята», которые «занимаются трепологией»[1585]. Творческие результаты их сторонников, добытые в поездках по стране, были скромны, а сам опыт командировок часто просто обескураживал. Например, молодой ахровец Борис Коротков[1586] провел лето 1931 года в Подольске, на строительстве цементного завода. Первые же дни разбили ожидаемый образ светлого праздника индустриализации. Выяснилось, что лично ему достался «громадный прорыв на общем фронте строительства»[1587]. На стройке – хаос, рабочих мало, а те, кто есть, ленятся, прогуливают. «По слухам, были лучшие ударники, но их никто не знал из начальства, премии раздавались… своим»[1588]. Быт – под стать производству: в общежитии «спят на двух койках по пять человек, матрасы не меняются больше года и… пропитались грязью и вшами»[1589]. В столовой, «что на помойке», пища – тухлая, с червями. Короткова поразило полное отсутствие всего, о чем он читал в газетах, слышал по радио: ни партработы, ни комсомола, ни активной общественности. «И вот, после того как я ознакомился со всей строительной жизнью, – рассказывает художник, – я сразу начал борьбу. Добился выпуска стенгазеты, которая… была переполнена всеми этими недостатками. Ввиду экстренного выпуска я оформлял всю ночь. Газета была выпущена в двух экземплярах, и рано утром их вывесили – одну в столовой, а другую в конторе. В этот же день я нажил себе врагов, которые стали делать на меня нападения»[1590]. Тяжело приходилось и организованному Коротковым изокружку. В клубе заниматься было невозможно, потому что там «устраивали пляски, орали, играли на гармони» – «приходилось уходить… в поля»[1591]. Что же в сухом остатке? «Работу среди ударников мне сорвали совершенно»[1592], – заключал художник свои летние впечатления.

Федор Модоров. Демонстрация. Ок. 1930. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Тускло выглядели и отчеты куда более именитых живописцев, командированных «Всекохудожником» или Главискусством на стройки пятилетки. Осмёркин «совместно с т<оварищем> Борисовым написал портрет т<оварища> Сталина для сцены клуба завода размером 8 кв<адратных> метров»[1593], Куприн отчитался рисунком и портретом бакинского ударника, Шестаков, не имея возможности представить картину, приложил справку от своей модели. В ней говорилось: «Подтверждаю, что художником Н. И. Шестаковым написан с меня с полным сходством мой портрет. Я изображена с тетрадью и карандашом в руках при исполнении обязанности бригадира во время процесса доения коров»[1594].

Модоров и Львов, напротив, окрыленные успехом московской выставки, опираясь на связи, возникшие у них в руководстве Уральского региона, разрабатывали планы ближайшего будущего. Тринадцатого января 1932 года Модоров от имени бригады художников АХРа подписал в Москве договор с представителем Уральского обкома ВКП(б)[1595], [1596]. Художники брали обязательство через 10 дней предоставить к открытию областной партконференции 150–175 произведений, отражающих создание промышленной базы на Урале. Львов и Модоров должны были немедленно вылететь в Свердловск для организации монтажа выставки. Особо оговаривалось, что в течение двух недель ее работы члены бригады будут давать зрителям «соответствующие объяснения по существу выставки и произведений»[1597]. На следующий день Перельман от лица Центрального секретариата АХРа скрепил договор своей подписью[1598]. С февраля в Москве начали регулярно получать отчеты из Свердловска. «Мы с Модоровым… не сидим без дела, – сообщал Львов. – Выставку организовали на большой палец. Делали все сами, т<ак> к<ак> город был занят оформлением к областной партийной конференции»[1599]. В состав экспозиции «XV лет советской власти» ее создатели включили живопись и графику художников Уральской бригады, а также вещи нескольких других ахровцев и рапховцев. Львов рапортовал в Москву: «Наши работы… ценят, любят и понимают… массы Урала и руководящие работники»[1600]. Как ни грела сердца народная любовь, не меньше радовал коммерческий успех. Картины удалось продать Свердловску за 43 525 рублей[1601], [1602]. «Милый Виктор, – писал Перельману Львов, чувствуя себя счастливым вестником, – передай этим бездельникам, что получать им придется примерно так: Хвостенко – от 7000 до 8000 р<ублей>, Покаржевскому 3100–2600 р<ублей>, Шегалюo 2300–1800, Шестопалову 2200–2000 р<ублей>, Комаровуo 1400–1200, Иогансону 2400–2200, Гашкину[1603] 2200–2000, Желоховцеву 1200–1100, Белянину 800–700, Топоркову 800, Титову 2100–2000. <…> Деньги переведем на текущий счет АХРа, оставим себе пару тысяч из нашего гонорара, а он у нас с Модоровым порядочный»[1604].

Работу над выставочным проектом друзья сочетали с подготовкой к следующему сезону творческих командировок. В итоге удалось согласовать с местными властями поездки по Уралу 12–15 художников с обеспечением для них «исключительных бытовых условий»[1605]. Для расширения ахровской экспансии к бригаде Львова – Модорова грядущим летом должен был присоединиться Борис Бессарабов. Предполагалось, что, кроме создания плана экспозиции областной картинной галереи в Свердловске, он займется проектированием новой выставки на уральском материале из истории Гражданской войны. Авторы идеи ожидали выручить на этом от 200 до 300 тысяч рублей[1606]. Разумеется, в начале 1932 года перспектива «художественно-хозяйственного» освоения Урала и сопредельных территорий связывалась Львовым, Модоровым, Бессарабовым исключительно с интересами АХРа. Однако 23 апреля их планы скорректировало Постановление ЦК ВКП(б) о перестройке художественных организаций. Идейно-стилистическая «чересполосица», определявшая после революции жизнь советских деятелей культуры, в одночасье отошла в прошлое. Все художественные объединения отныне упразднялись, чтобы непримиримые противники примирились под сенью единой организации, гораздо более чуткой к импульсам власти, а значит, более управляемой. По совпадению, случайному только на первый взгляд, расставание художников с прошлым происходило под аккомпанемент взрывов храма Христа Спасителя, от которых содрогались стены Дома АХРа, и под шум подготовки к строительству Дворца Советов.

Гора щебня на месте взорванного храма Христа Спасителя. Фото А. Т. Лебедева. 1932. Из архива библиотеки Московского союза художников

Символически итожила историю постреволюционного многоголосия советского искусства выставка «Художники РСФСР за 15 лет». В рамках ее экспозиции последний раз имели возможность «поспорить» между собой все главные художественные силы. Выставку готовили для Ленинграда и для Москвы два разных выставкома, поэтому окончательный состав произведений в залах двух столиц неминуемо должен был отличаться друг от друга. «Рабочую тройку» в Ленинграде возглавлял Пунин, членами тройки были завотделом советского искусства Государственного Русского музея Н. Е. Добычина и П. И. Нерадовский, к которым присоединился А. Д. Чегодаев. Заявляющимся для участия в выставке отборочная комиссия предлагала заполнить анкеты, в которых художники давали свои предложения. В списке Модорова «Портрет старика – экспрессия размышления»[1607], работы «Северного цикла» («Съезд Советов Самоедии», «Весна на Печоре», «Октябрь на Севере»), «Веселая минута» и вещи, созданные на Урале. Анкета заполнялась в начале мая. Третьего августа выставочная комиссия наложила резолюцию: «отказать»[1608]. С московским выставкомом