Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

– Жаркое! – крикнул кто-то.

– Ну, жаркое ещё жарить нужно – живьём съедят!

– А многих из наших они и красть научат, – продолжал Иван Иванович. – Есть у нас такие?

– Есть, сколько хотите, – ответил Кудлатый, – у нас шпаны человек сорок, только боятся красть.

– Вот-вот! – обрадовался Иван Иванович. – Считайте: вас будет восемьдесят, а их триста двадцать, да ещё откиньте наших девочек и малышей… А зачем всё? Зачем губить колонию Горького? Вы на погибель идёте, Антон Семёнович!

Иван Иванович сел на место, победоносно оглядываясь. Колонисты полуодобрительно зашумели, но я не услышал в этом шуме никакого решения.

При общем одобрении вышел говорить Калина Иванович в своём стареньком плаще, но выбритый и чистенький, как всегда. Калина Иванович тяжело переживал необходимость расстаться с колонией, и сейчас в его голубых глазах, мерцающих старческим неверным светом, я вижу большую человеческую печаль.

– Значит, такое дело, – начал Калина Иванович не спеша, – я тоже с вами не поеду, выходит, и моё дело сторона, а только не чужая сторона. Куды вы поедете и куды вас жизнь поведёт – разница. Говорили на прошлом месяце: масло будем грузить английцям. Так скажите на милость мне, старому, как это можно такое допустить – работать на этих паразитов, английцев самых? А я ж видав, как наши стрыбали[63] поедем, поедем! Ну й поехав бы ты, а потом что? Теоретически, оно, конечно, Запорожье, а прахтически – ты просто коров бы пас, тай и всё. Пока твоё масло до английця дойдёть, сколько ты поту прольёшь, ты считав? И тоби пасты, и тоби навоз возить, и коровам задницы мыть, а то ж англиець твоего масла исты не захотит, паразит. Так ты ж того не думав, дурень, а – поеду тай поеду. И хорошо так вышло, что ты не поехав, хай соби англиець сухой хлеб кушаеть. А теперь перед тобой Куряж. А ты сидишь и думаешь. А чего ж тут думать? Ты ж человек передовой, смотри ж ты, триста ж твоих братив пропадаеть, таких же Максимов Горьких, как и ты. Рассказывал тут Антон Семёнович, а вы реготали, а что ж тут смешного? Как это можеть совецькая власть допустить, чтобы в самой харьковской столице, под боком у самого Григория Ивановича[64] четыреста бандитов росло? А совецькая власть и говорить вам: а ну, поезжайте зробить, чтобы из них люди правильные вышли, – триста ж людей, вы ж подумайте! А на вас же будет смотреть не какая-нибудь шпана. Лука Семёнович чи што, а весь харьковский пролетарий! Так вы – нет! Нам лучше английцев годуваты, чтобы тем маслом подавились. А тут нам жалко. Жалко з розами разлучиться и страшно: нас сколько, а их, паразитов, сколько. А как мы с Антоном Семёновичем вдвох начинали эту колонию, так что? Може, мы собирали общее собрание та говорили речи? От Волохов и Таранець, и Гуд пускай скажут, чи мы их злякались, паразитов? А это ж работа будет государственная, совецькой власти нужная. От я вам и говорю: поезжайте, и всё. И Горький Максим скажеть: во какие мои горьковцы, поехали, паразиты, не злякались!

По мере того как говорил Калина Иванович, румянее становились его щёки и теплее горели глаза колонистов. Многие из сидящих на полу ближе подвинулись к нам, а некоторые положили подбородки на плечи соседей и неотступно вглядывались не в лицо Калины Ивановича, а куда-то дальше, в какой-то свой будущий подвиг. А когда сказал Калина Иванович о Максиме Горьком, ахнули напряжённые зрачки колонистов человеческим горячим взрывом, загалдели, закричали, задвигались пацаны, бросились аплодировать, но и аплодировать было некогда. Митька Жевелий стоял посреди сидящих на полу и кричал задним рядам, очевидно, оттуда ожидая сопротивления:

– Едем, паразиты, честное слово, едем!

Но и задние ряды стреляли в Митьку разными огнями и решительными гримасами – и тогда Митька бросился к Калине Ивановичу, окружённому копошащейся кашей пацанов, способных сейчас только визжать.

– Калина Иванович, раз так, и вы с нами едете?

Калина Иванович горько улыбнулся, набивая трубку. Лапоть говорил речь:

– У нас что написано, читайте!

Все закричали хором:

– Не пищать!

– А ну, ещё раз прочитайте!

Лапоть низвергнул вниз сжатый кулак, и все звонко, требовательно повторили:

– Не пищать!

– А мы пищим! Какие все математики: считают восемьдесят и триста двадцать. Кто так считает? Мы приняли сорок харьковских, мы считали? Где они?

– Здесь мы, здесь! – крикнули пацаны.

– Ну, и что?

Пацаны крикнули:

– Груба́!

– Так какого чёрта считать? Я на месте Иван Ивановича так считал бы: у нас нет вшей, а у них десять тысяч – сидите на месте.

Хохочущее собрание оглянулось на Ивана Ивановича, покрасневшего от стыда.

– Мы должны считать просто, – продолжал Лапоть, – с нашей стороны колония Горького, а с ихней стороны кто? Никого нет!

Лапоть кончил. Колонисты закричали:

– Правильно! Едем, и всё! Пусть Антон Семёнович пишет в Наркомпрос!

Кудлатый сказал:

– Добре! Ехать так ехать. Только и ехать нужно с головой. Завтра уже март, ни одного дня нельзя терять. Надо не писать, а телеграмму, а то без огорода останемся. И другое дело: без денег ехать всё равно нельзя. Двадцать тысяч чи сколько, а всё равно нужны деньги.

– Голосовать? – спросил Лапоть моего совета.

– Пусть Антон Семёнович скажет своё мнение! – крикнули из толпы.

– А ты не видишь, что ли? – сказал Лапоть. – А для порядка всё равно нужно. Слово Антону Семёновичу.

Я поднялся перед собранием и сказал коротко:

– Да здравствует колония имени Горького!..

Через полчаса новый старший конюх и командир второго отряда Витька Богоявленский выехал верхом в город.

Зачем он шапкой дорожит?

А в шапке у него депеша:

«Харьков Наркомпрос Джуринской.

Настойчиво просим передать Куряж нам возможно скоро обеспечить посевную смета дополнительно.

Общее собрание колонистов.

Макаренко».

18. Боевая разведка

Джуринская вызвала меня телеграммой на следующий день. Колонисты доверчиво придали этой телеграмме большое значение:

– Видите как: бах-бах-бах, телеграмма, телеграмма…

На самом деле история развивалась без особого баханья. Несмотря на то что Куряж по общему признанию был нетерпим хотя бы потому, что все окрестные дачи, посёлки и сёла настойчиво просили ликвидировать эту «малину», у Куряжа нашлись защитники. Собственно говоря, только Джуринская и Юрьев требовали перевода колонии без всяких оговорок. При этом Юрьев действительно не сомневался в правильности задуманной операции, Джуринская же шла на неё, только доверяя мне, и в минуту откровенности