Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

и поэтому его ввергли в колонию в сопровождении двух милиционеров. Олег Огнёв весело и добродушно шагал между ними, любопытно присматриваясь к собственному ненадёжному будущему. Освобождённый наконец от стражи Олег с вежливым, серьёзным вниманием выслушал мои первые заповеди, приветливо познакомился с старшими колонистами, удивлённо-радостно воззрился на пацанов и, остановившись посреди двора, расставил тонкие ноги и засмеялся:

– Так вот это какая колония? Максима Горького? Ну, смотри ты! Надо, значит, попробовать…

Его поместили в восьмой отряд, и Федоренко недоверчиво прищурил на него один глаз:

– Та, мабуть же, ты до работы… не то… не дуже горячий! Ага ж? И пиджачок у тебя мало подходящий… знаешь…

Олег с улыбкой рассмотрел свой франтовской пиджак, попеременно подымая его полы, и весело глянул в лицо командиру:

– Это, знаешь, ничего, товарищ командир. Пиджачок не помешает. А хочешь, я тебе его подарю?

Федоренко закатился смехом, закатились и другие богатыри восьмого отряда.

– А ну, давай посмотрим, как оно будет?

До вечера походил Федоренко в куцем пиджаке Олега, потешая колонистов ещё невиданным у нас шиком, но вечером возвратил пиджачок владельцу и сказал строго:

– Эту штуку спрячь подальше, а надевай вот голошейку, завтра за сеялкой погуляешь.

Олег удивлённо посмотрел на командира, ехидно посмотрел на пиджачок:

– Не ко двору, значит, эта хламида?

Наутро он был в голошейке и иронически бубнил про себя:

– Пролетарий! Надо будет погулять за сеялкой… Новое, выходит, дело!

В новом деле у Олега всё не ладилось. Сеялка почему-то мало ему соответствовала, и гулял за ней он печально, спотыкаясь на кочках, то и дело прыгая на одной ноге в неловком усилии вытащить занозу. С сошниками сеялки он не справлялся на ходу и через каждые три минуты кричал передовому:

– Сеньор, придержите ваших скотов, у нас здесь маленький карамболь!..

Федоренко переменил Олегу трудовую нагрузку, поручив ему вести вторую пару, с бороной, но через полчаса он догнал Федоренко и обратился к нему с вежливой просьбой:

– Товарищ командир, знаете что? Моя сидит!

– Кто сидит?

– Моя лошадь сидит! Обратите внимание: села, знаете, и сидит. Поговорите с нею, пожалуйста!

Федоренко спешит к рассевшейся Мэри и возмущается:

– От чёрт!.. Как тебя угораздило?! Запутал всё на свете! Чего эта барка[67] сюда попала?

Олег честно старается наладить хозяйственную эмоцию:

– Понимаешь, мухи какие-то летают, что ли!.. Села и сидит, когда нужно работать, правда?

Мэри из-за налезающего на уши хомута злобно поглядывает на Олега, сердится и Федоренко:

– Сидит… Разве кобыла может сидеть? Погоняй!..

Олег берётся за повод и орёт на Мэри:

– Но!

Федоренко хохочет:

– Чего ты кричишь «но»? Хиба ты извозчик?

– Видишь ли, товарищ командир…

– Да чего ты заладил: товарищ командир…

– А как же?

– Как же… Есть у меня имя?

– Ага!.. Видишь ли, товарищ Федоренко, я, конечно, не извозчик, но, поверьте, в моей жизни первый случай близкого общения с Мэри. У меня были знакомые, тоже Мэри… ну, с теми, конечно, иначе, потому, знаете… здесь же эти самые «барки», «хомуты»…

Федоренко дико смотрит спокойными сильными глазами на изысканно-поношенную фигуру варяга и плюёт:

– Не болтай языком, смотри за упряжкой!

Вечером Федоренко разводит руками и не спеша набрасывает приговор:

– Куды ж он к чёрту годится? Пирожное лопать, за барышнями ходить… Он к нам, я так полагаю, неподходящий. И я так скажу: не нужно везти его в Куряж.

Командир восьмого серьёзно-озабоченно смотрит на меня, ожидая санкции своему приговору. Я понимаю, что проект принадлежит всему восьмому отряду, который отличается, как известно, массивностью убеждений и требований к человеку. Но я отвечаю Федоренко:

– Огнёва мы в Куряж возьмём. Ты там растолкуй в отряде, что из Огнёва нужно сделать трудящегося человека. Если вы не сделаете, так и никто не сделает, и выйдет из Огнёва враг советской власти, босяк выйдет. Ты же понимаешь?

– Та я понимаю, – говорит Федоренко.

– Так ты там растолкуй, в отряде…

– Ну, что ж, придётся растолковать, – с готовностью соглашается Федоренко, но с такой же готовностью его рука подымается к тому заветному месту, где у нашего брата, славянина, помещаются проклятые вопросы.

Итак, Олег Огнёв едет. А Ужиков? Отвечаю категорически и со злостью: Аркадий Ужиков не должен ехать, и вообще – ну его к чёрту! На всяком другом производстве, если человеку подсунут такое негодное сырьё, он составит десятки комиссий, напишет десятки актов, привлечёт к этому делу и НКВД, и всякий контроль, в крайнем случае обратится в «Правду», а всё-таки найдёт виновника. Никто не заставляет делать паровозы из старых вёдер или консервы из картофельной шелухи. А я должен сделать не паровоз и не консервы, а настоящего советского человека. Из чего? Из Аркадия Ужикова?

С малых лет Аркадий Ужиков валяется на больший дороге, и все колесницы истории и географии прошлись по нему коваными колёсами. Его семью рано бросил отец. Пенаты Аркадия украсились новым отцом, что-то изображавшим в балагане деникинского правительства. Вместе с этим правительством новый папаша Ужикова и всё его семейство решили покинуть пределы страны и поселиться за границей. Взбалмошная судьба почему-то предоставила для них такое неподходящее место, как Иерусалим. В этом городе Аркадий Ужиков потерял все виды родителей, умерших не столько от болезней, сколько от человеческой неблагодарности, и остался в непривычном окружении арабов и других национальных меньшинств. По истечении времени настоящий папаша Ужикова, к этому времени удовлетворительно постигший тайны новой экономической политики и поэтому сделавшийся членом какого-то комбината, вдруг решил изменить своё отношение к потомству. Он разыскал своего несчастного сына и ухитрился так удачно использовать международное положение, что Аркадия погрузили на пароход, снабдили даже проводником и доставили в одесский порт, где он упал в объятия родителя. Но уже через два месяца родитель пришёл в ужас от некоторых ярких последствий заграничного воспитания сына. В Аркадии удачно соединились российский размах и арабская фантазия – во всяком случае, старый Ужиков был ограблен начисто. Аркадий спустил на толкучке не только фамильные драгоценности: часы, серебряные ложки и подстаканники, не только костюмы и бельё, но и некоторую мебель, а сверх того умело использовал служебную чековую книжку отца, обнаружив в своём молодом автографе глубокое родственное сходство с замысловатой отцовской подписью.

Те же самые могучие руки, которые так недавно извлекли Аркадия из окрестностей Гроба Господня, теперь вторично были пущены в ход. В самый разгар наших боевых сборов европейски вылощенный, синдикатно-солидный Ужиков-старший, не очень ещё и поношенный, уселся против меня на стуле и обстоятельно изложил биографию Аркадия, закончив чуть-чуть дрогнувшим голосом:

– Только вы можете возвратить мне сына!

Я посмотрел