Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Солнечно. Тепло. Чудесно. Тихо. На земле мир…

После митинга, часа в три дня устраиваем праздничный обед. Выносим на двор стол, стулья. Из своей столовой взяли порции обеда. Ординарец принес полуведерный чайник замечательного чёрного пива.

Думаю, не пригласить ли к праздничному столу Густава Хана и его фрау? Но у нас-то Праздник Победы, а у них – траур капитуляции…

Всё же пригласил. С населением мы не воюем. Оба пришли очень чисто и красиво одетые.

Я, Галина, Недбай Пётр, ординарец – пожали руку Густаву Хану, а фрау я поцеловал «по европейскому обычаю» руку, что вызвало слёзы на её глазах.

Запас немецких слов у меня ограничен, но я ещё и ещё раз благодарю судьбу, что хоть что-нибудь, да знаю. Объясняемся одно-двухсловными фразами. Неясное дополняем жестикуляцией.

Галина Павловна наполнила хрустальные бокалы игривым пенистым пивом. Надо произнести мне, как хозяину, тост. Какой? По ведомству иностранных дел не служил. В дипломатии не искушён. Но раз надо, так надо.

– За дружбу наших народов, немецкого и советского! – провозгласил я. Но Густав Хан испытующе вопросительно посмотрел на меня, на товарищей. На фрау. Фрау в свою очередь с беспокойством смотрел на мужа.

Густав Хан, а за ним и фрау, поставили свои бокалы на стол. Опустили и мы свои бокалы. Густав Хан встал и в сильном волнении заговорил:

– Народ наш не воевал… Воевал фюрер, Крупп, банкиры…

– А народ?

– Решает всё фюрер…

– За немецкий народ! – провозглашаю я.

– За советский народ! – отвечает Густав Хан.

(Если бы немцам удалось победить нас в той войне, – так ли носители «европейской цивилизации» праздновали бы победу?! – В.Л.)

Выпили от души. Закусывали жарким с нашего солдатского стола. За исчерпанием запаса слов обменивались молчаливыми улыбками, взглядами, чоканьем бокалов. Мы твердили: гут, гут. Гости отвечали: хорошо, хорошо…

Мне пришел на память отрывок из Шиллера, который я хорошо знал по-немецки. И я продекламировал:

…Опасно пробужденье льва.

Губительны зубы тигра,

Но величайшим ужасом из ужасов

Является глупость человека…

Гости наградили меня очень горячими аплодисментами[277].

Между тем понадобилось пополнить чайник с пивом. Настроение было прекрасным. Вдруг к нам стремительно влетает старший лейтенант Назаренко, командир автороты, хороший мой друг. Мы насторожились. В чём дело? Собираться в дорогу? Передислокация?

– Товарищ капитан, вас ждёт машина, – отрапортовал Назаренко[278]. Хочу прокатить вас как следует по случаю великого Праздника Победы.

Я пригласил с собой и фрау, попросив на это согласие Густава Хана. Он ответил мне разрешительной улыбкой, а фрау, несмотря на свой более чем 50-летний возраст, с детским восторгом захлопала в ладоши и бегом направилась в дом за накидкой.

Мы тем временем выпили с товарищем Назаренко по бокалу пива, а когда возвратилась фрау, сели в машину «Опель» и на предельной скорости понеслись по Фалькенхагену и вынеслись в поле.

Когда вернулись, фрау подарила мне свою визитную карточку и всячески выражала свой восторг.

Фрау ещё раз прослезилась, когда по окончании праздничного обеда, при прощании, мы преподнесли фрау буханку нашего душистого солдатского хлеба – хлеба мира.

…Вечером слушали салют Москвы из 310 пушек в 24 залпа. Физически мы были в Фалькенхагене, а все помыслы – на Красной площади, в Москве.

В помещении у нас скромная роскошь. Пол в коврах. Много расставлено художественно выполненных в фарфоре и хрустале безделушек. Стильная меблировка, приобретенная в рассрочку, – да благословит Аллах рассрочку! Она делает многое доступным.

Но больше всего здесь я люблю работать и отдыхать на солнечно-светлой веранде-комнате. Она тёплая. Две стороны остеклены. На стенах ампли с живыми цветами: настурцией, лобелией, бегонией клубневой, виолой.

На веранду вход из зала и выход в сад. На двери, ведущей в сад, три разноголосых колокольчика. Нежным перезвоном приветствуют они входящего и нежным перезвоном провожают уходящего.

Покаюсь. Грешён. Я иногда, используя своё служебное положение, услаждал слух этим перезвоном, без особой надобности посылая через дверь куда-либо Галину или Недбая…

Лагерь смерти Равенсбрюк

По окончании войны с Германией наша медицинская «Летучка» была отведена сначала в Хоэнлихен[279], бывший богатейший санаторный городок имени дочери последнего императора Германии Вильгельма II, Августы Вильгельмины. Сюда были стянуты наши лечебные учреждения и создан очень хороший госпитальный городок. Затем «Летучку» перевели в Фольварк на окраине города Фюрстенберг, и здесь, влившись в армейский склад, «Летучка» перестала существовать.

Лагерь смерти Равенсбрюк находился в 1,5–2 км от Фюрстенберга, и я, конечно, воспользовался возможностью побывать в лагере, чтобы собственными глазами увидеть то, о чём складывались леденящие кровь ужасные легенды.

С шоссе, ведущего из Фюрстенберга в Хоэн-Лихен, вскоре после выхода из Фюстенберга я свернул направо, согласно дорожному указателю со стрелкой «Ravensbrück». Дорога на Равенсбрюк шла, постепенно понижаясь, оставив влево большой временный лагерь для советских военнопленных, выходивший на шоссе Фюрстенберг – Хоэн-Лихен, с дощатыми домиками и колючей проволокой. Вскоре, на фоне соснового леса, я увидел и самый лагерь Равенсбрюк.

Издали лагерь представился мне в виде огромного вытянутого прямоугольника, расположенного в необитаемой местности, ограниченного какими-то мрачными высокими стенами, а перед этим прямоугольником расположен городок коттеджей и двух высоких домов. Дорога привела меня к этому городку перед лагерем. Коттеджей было 10–12. Они разбросаны в поэтическом беспорядке на покатом склоне, ведущем от городка к воротам лагеря.

Коттеджи – самой причудливой архитектуры, со сказочно красивой формой окон и дверей, роскошно меблированные внутри – видимо, жилище администрации лагеря-смерти. Сейчас коттеджи безлюдны. Я не встретил в городке ни одного живого человека. Он пустовал. Здесь же, в городке, стояли два многоэтажных кирпичных корпуса. Видимо, для низшего персонала лагеря. Думаю, что в этих корпусах можно было разместить 80–100 семей.

Вдоволь налюбовавшись внутренним убранством коттеджей, не заглядывая в корпуса, я направился к лагерю, до которого оставалось метров 200.

Мне в жизни приходилось видеть немало тюрем и тюремных стен. Но перед стенами лагеря Равенсбрюк я невольно остановился, охваченный ужасом.

Ведь вот у Бутырской тюрьмы в Москве тоже высокие стены, но они не страшат так. Сложенные из кирпича, а с Лесной улицы побелённые, они оставляют у человека какую-то надежду на выход «на волю», потому что не обладают такой гигантской массивностью, как Равенсбрюк. Здесь стены литые, заметно огромной, не пробойной толщины и притом окрашены в мрачный темно-синий грязный цвет. Высота стен 7–8 метров, да ещё с тремя рядами колючей проволоки поверху, подвешенной на металлических столбиках. Видимо, проволока находилась под током.

Массивнейшие 4 на