Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Масса пленных. Их десятки тысяч, а скоро будут уже, вероятно, сотни тысяч.

В Киршфельде, на окраине парка, в котором мы расположились, несколько братских могил наших товарищей, павших в боях 23 апреля – тогда, когда наши танковые части были уже в районе Силезского вокзала в Берлине. Среди могил гвардейцев – могила Героя Советского Союза гвардии сержанта Григория Федоровича Григорьева[274].

Стоянка «Летучки» в Киршфельде соседствует с большим нашим аэродромом. От гула моторов, отлетающих и возвращающихся самолётов, иногда невозможно слышать собеседника. С раннего утра до позднего вечера поднимаются и опускаются стаи бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей. Однако сегодня, 3 мая, вдруг всё смолкло. Не слышно ни одного мотора. Будто мы в глубоком тылу или что нет и не было войны. На самом же деле развёртываются события величайшей важности.

Вчера, 2 мая, мы узнали из своей армейской газеты «Ленинское знамя», что по сообщению Германского информбюро, Гитлер умер. Своим преемником он назначил адмирала Дёница[275]. Дёниц обратился с воззванием к войскам, в котором говорит, что он будет продолжать политику Гитлера и что войска по-прежнему должны вести сопротивление.

Итак, Гитлер капут!

Сошел с несмываемым позором с мировой арены человек, претендовавший на мировое господство. Причина самоубийства Гитлера нам был понятна. Ночью 30 апреля передавался по радио приказ Верховного Главнокомандующего о том, что нашему командарму, гвардии генерал-полковнику бронетанковых войск С. И. Богданову сдались остатки Берлинского гарнизона, свыше 70 тыс. человек, во главе с комендантом и начальником гарнизона. Сдалось в плен много генералов.

И вчера же днём разыгралось такое событие. Несколько танков, самоходок и пехоты фашистов прорвались из Берлина и пришли в Шельднис.

В нашей обмывочно-дезинфекционной роте двое тяжелораненых.

Группировка фашистов перерезала дорогу. Но одна наша танковая бригада, поставленная на ноги, группировку быстро ликвидировала.

В день капитуляции германских вооруженных сил «Летучка» была переброшена в Фалькенхаген, а оттуда, 4 мая, в Науэн, за 40 км западнее Берлина. Здесь мы встретились с потрясающими событиями.

По заведённому порядку, в каждом городе, где была «Летучка», я заходил в аптеки в интересах пополнения дефектуры. Так было и в Науэне.

Здесь в аптеке я встретил молодую, сплошь в сединах женщину-провизора. Ей всего 32 года. У неё был ребёнок, была мать. Перед вступлением Красной Армии в Науэн провизорша отравила мать и ребёнка, приняла сама яд. Нам её удалось отходить, а мать и ребёнок умерли. Она захоронила их тут же, в садике аптеки. И сейчас она не производит впечатление нормальной.

Мне не раз приходилось встречать могилки и в других садах Науэна. Ведь в Науэне была центральная радиовещательная станция фашизма. И неудивительно, что головы жителей Науэна были напичканы всякой дичью.

9 мая 1945 г. Среда

Праздник Победы «Летучки» в Фалькенхагене – пригороде Берлина.

Занимаем нижний этаж в три комнаты коттеджа Густава Хана[276], мелкого фабриканта Толя.

Фалькенхаген – небольшой городок. В нём тысяч пятнадцать жителей, но раскинулся он на 2–3 километра. Застройка – коттеджи. Единичные трехэтажные здания. Расстояния здесь не играют роли. За редким исключением, нет дома без автомашины, и непременно вся семья на велосипедах, даже 60-летние старухи. Гараж обязательно, как тень, при каждом доме. Если ещё и нет машины, то в любой день её можно получить с очень льготной рассрочкой.

Фалькенхаген настолько поучителен для нас, особенно для районов новостроек, и типичен для пригородов Берлина, что важно, например, для Подмосковья, что о нём стоит поговорить несколько подробнее.

Фалькенхаген в подлинном смысле город-сад. Но сложиться так он мог только при определенных условиях.

Прежде всего, Фалькенхаген возник на совершенно открытом месте – пустыре. Только одной своей стороной он прислонился к сосновому бору.

Планировка – геометрическая, с прямыми и широкими для такого поселка улицами. Одну треть улицы занимает проезжая часть метров 5–6 шириной. Такая же ширина и каждой стороны тротуара. На сама улица кажется ещё шире благодаря тому, что строения отнесены вглубь усадьбы, за красную линию на пять метров. Но и это не всё.

В Фалькенхагене нет глухих заборов-изгородей. На красной линии повсюду ограждение состоит из металлических стоек с натянутой на них крупноячейной сеткой. И обязательно живая зеленая изгородь, большей частью из цветущих свободно растущих кустарников.

Если же к этому ещё прибавить, что тротуары покрыты вымощенной дорожкой из метлахских плиток, что на тротуаре аллейная посадка деревьев, а коттеджи, как правило, так густо покрыты вьющейся зеленью, что здание выделяется лишь отдельными своими частями, то легко понять, почему Фалькенхаген по праву можно назвать городом-садом. И он куда богаче и пышнее того города-сада, о котором бесплодно мечтали столетие тому назад утописты-социалисты, и о котором мечтают некоторые наши отечественные радетели озеленения.

Когда я сижу в садике Густава Хана, усадьба которого занимает примерно 600 м2, я вижу перед собой зеленую улицу, за улицей зеленые с цветниками сады, в которых местами возникают увитые плющом объемы зданий. И направо от меня, и налево, и позади меня, куда ни кину взгляд, я вижу сады и цветники соседей Густава Хана. Будто это всё один большущий без конца сад с перспективой, теряющейся опять-таки в гуще зелени и цветов.

Мой глаз не упирается в плотный забор, безжалостно ограничивающий пространство. Это не сад-клетка за забором, а сад-лес с цветниками, преимущественно многолетними.

Что представляет собой отдельно взятая усадьба, я хорошо могу судить по усадьбе Густава Хана.

Это сад-огород. Но огород особого типа. На огороде Густава Хана не просто грядки, а грядки-рабатки. Они так архитектурно закончены, так ухоженны на них посевы и посадки, что грядки похожи больше на цветочные рабатки и расположены так, что служат и производством овощей, и украшением сада.

(Эх, отец! Узнал бы ты тогда, спросил бы Густава, не было ли у него «советских рабов» на его плантациях… Уж очень ты очаровался тем, как хотел бы и в Москве сделать. – В.Л.).

В саду альпинарий, участок каменистой организованной флоры. Полянки ландышей, тюльпанов, ириса. Отдельные особо декоративные экземпляры растений – солитеры. Сирень из питомников Шпета. Яблони. Груши.

Аромат. Не гул смертоносных моторов, а жужжание медоносных пчёл.

При входе на усадьбу Густава Хана, направо, в земле открытый большой аквариум, с бетонированными стенками, сказочно оформленный. Аквариум состоит из двух частей – небольшого прудика и дальше – прудика побольше. Прудики между собой соединяются узким проливчиком, через который перекинут ажурный мостик.

В большом прудике, на бережку, «замок» из