Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

На хуторе Адамсдорф

Адамсдорф – местечко с разбросанными по полю хуторами, находится где-то в районе Пириц-Глазов. Некоторые показатели говорят о том, что наша армия пойдёт, по-видимому, на Штеттин и далее с выходом к морю, чтобы образовать для гитлеровцев «котёл». Один из наших танковых корпусов штурмует Пириц. Местное население принимает ожесточённое участие в обороне города: гранатами, автоматной стрельбой, фауст-патронами. А там, где исход борьбы уже решён в нашу пользу – другая картина: внимание, угоднические улыбки.

На хуторе Адамсдорф оставшиеся хозяева встретили нас по-особенному. Ну, белый флаг во всю простыню на заборе, это уже привычное для нас дело. Белый флаг – это показатель победного шествия Красной Армии.

Сначала нас испугались. Этому способствовала вся обстановка хозяйства. Чтобы знать, в чём дело, надо представить себе какой-нибудь сибирский, к примеру, Вилюйский острог, в котором томился революционный демократ Н. Г. Чернышевский[258]. Двор нашего хозяина – двор-тюрьма. Это замкнутый со всех сторон квадрат. Внутрь двора с улицы ведут ворота, и ещё одни ворота ведут со двора в поле. А остальное окружение всё в постройках: на улицу – дом, а дальше, рядом с ним, идёт двухэтажная конюшня, фуражный сарай, скотный двор, овчарня и т. д. И вот вдруг, когда в воздухе стоит гул артиллерийской дуэли в стороне Пирица, к усадьбе подъезжают пять груженых машин. Солдаты открывают ворота, въезжают во двор, расставляют машины и идут в дом.

В доме живут шесть человек: старик, старуха, какая-то женщина, дети. Недоставало, как потом выяснилось, одной дочки. В дальнейшем дочка при исключительных обстоятельствах была найдена в сарае, под соломой, во время проверки нашими ребятами: нет ли спрятавшейся в соломе засады?

Нам отвели две комнаты.

Одна из женщин, когда ей сказали, что если они попытаются нас отравить, то будут расстреляны 120 человек из местного населения, – это, чтобы припугнуть, сказал Петро Недбай, – опустилась на колени, расплакалась. Скоро плачу предались и остальные жители фольварка (усадьбы. – В.Л.) и просили пощады. Чтобы внести успокоение, я должен был пустить в оборот все слова, которые знал по-немецки. Я вежливо успокоил стариков, что мы не собираемся их обижать, что Красная Армия с населением не воюет, и мы будем мирно жить у них.

Быстро сменились слёзы на улыбки. Хозяйка стала чрезвычайно любезной, угодливой. Она приготовила для нас обед: котлеты с картошкой, груши в маринаде, кофе, молоко, яйца. При этом спросила даже: сколько минут варить яйца, то есть какой консистенции они должны быть. А после обеда хозяйка пригласила меня пойти с ней во двор. Привела в овчарню и здесь показала мне трёх здоровеннейших мериносов. Она сказала, что хочет для нас одному барану «капут махэн» (сделать «капут», зарезать. – В.Л.).

Из деликатности я возражал против «капут махэн», но хозяйка настаивала на своём, и я в конце концов согласился. А ещё через часок самый нарядный по шерсти баран кончил дни своей жизни. К ужину дали колбасы двух сортов домашнего приготовления, масла, кофе с молоком, а после ужина хозяйка пожелала нам «гутен нахт» (спокойной ночи. – В.Л.). Мы ответили тем же.

У Галины, как у медика, вначале были всё же опасения: не отравлена ли пища, а потом втянулась во вкусную еду и ела всё с аппетитом. А аппетит у нас повышался с каждым днём. Галина попросила, чтобы «тэклищ морген» – ежедневно по утрам – варили яйца по три с половиной минуты. И ещё попросила, чтобы к вечернему кофе давали не молоко, а сливки. Всё это, конечно, будет исполнено. На утро заказаны: печёнка баранья, легкие, холодное, ещё что-то.

Санитары и шофёры курят сигары. Правда, не гаванские, а какие-то жутко вонючие, но, говорят, сигара есть сигара…

Вечером где-то в непосредственной близости кружился фашистский самолёт. Не десантник ли? Не предательство ли хозяев? На всякий случай часовым дан приказ быть начеку.

От нас до моря 70–80 км.

Побывал в нескольких брошенных домах. Вся их внутренняя обстановка говорит за то, что население бежало в паническом ужасе, неожиданно оказавшись в соседстве с Красной Армией. В одном доме брошены сливки, как их сбивали на масло. В другом – сделанный, но ещё не испечённый хлеб. Или начатая и брошенная штопка чулок.

Ночь и утро грохочут пушки. Над горизонтом, куда ни поглядишь, – облака дыма от пожарищ подымаются к небу. Горит Германия.

Затопили печку. Подбрасываем в огонь тысячные билеты фатерланда, выпуска 21 апреля 1940 г. Горят хорошо. На другое – не пригодны.

В ночь на 17 февраля бушевала потрясающая артиллерийская канонада. Канонада не только не стихала днём, но намного усилилась. Идёт ожесточённая борьба за Пириц. Около трети города уже в наших руках, но гитлеровцы не сдаются. Сопротивляются с отчаяньем обречённых. Пленные рассказывают, что Гитлер отдал приказ: каждому гражданину оборонять свой дом, так как только так может решиться благоприятно исход борьбы за город.

Объявлен приказ нашего военного командования: мобилизуются немцы-мужчины в возрасте 17–55 лет на восстановительные работы в СССР, а женщины – на оборонительные работы в Германии. Сегодня утром в наш дом пришёл отряд НКВД для выполнения приказа. Хозяину 59 лет. Но у него жила девушка из соседней деревни 20 лет. Она сирота. Убиты отец и мать. Девушка какая-то ненормальная. Спряталась в шкаф – нашли. И только наше присутствие спасло ей жизнь, как злостно сопротивляющейся. Позже она всё же сбежала.

Сводка Совинформбюро говорит о занятии нашими войсками Шнейдемюля. А наша «Летучка» недели 2–3 тому назад проехала южнее Шнейдемюля, оставив его в своём тылу.

Однажды один из наших шофёров, будучи во хмелю, вздумал обидеть дочку хозяина. Когда я по зову матери пришёл в комнату, дочка была в обморочном состоянии. Под угрозой расстрела на месте я выпроводил бандита. Дочке дал сто граммов противошоковой жидкости Попова, и она в блаженном состоянии с улыбкой уснула.

Хозяин показал мне два паспорта живших у него на каторге Татьяны и Ивана Погорелых[259] из Орловской губернии. Они три года батрачили у хозяина. С приходом наших частей Иван вступил в Красную Армию, а Татьяна уехала домой.

Расстались мы с хозяевами по-мирному. Провожали они нас со слезами: «Зэр гут гер капитан!» (Очень хорошо, господин капитан. – В.Л.).

На подступах к Берлину

28 февраля (1945 г.) «Летучка» передислоцировалась в Берлинхен, километрах в 70 от Штеттина. Городок очень живописно раскинулся по высоким холмам. Террасированные сады. Центральные улицы сожжены. Дома брошены. Жителей осталось немного. Есть случаи, когда несколько семей сселились плотно в один какой-либо дом. «Летучка» круглосуточно в работе. Наши танковые части перешли