Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

12 февраля 1945 г. я, тов. Я. В. Левит, провизор, ездили за трофеями медицинского имущества в Неймарк-Кёнигсберг километрах в 7–8 от Одера. Маршрут 65 км: Кёниц, Брюгге, Зольдин, Руфен, Бад-Шордфлис, Неймарк-Кёнигсберг. Начиная с Брюгге, на каждом доме большая палка или шест с белым флагом. Формально это означает: сдаёмся! Обыватель капитулирует, оказавшись в безвыходном положении, преданный своим бездарным фюрером. В Зольдине снова белые флаги, на каждом доме, вся улица в белых полотнищах, простынях. Значит почувствовали, значит, дрожь взяла. В наш тыл проходят колонны пленных немцев, как живое свидетельство мощи Красной Армии.

Гражданское население привлекается нами к трудовой повинности. В Зольдине мы остановились в штабе Эвакоприёмника. Здесь две немки, лет 16–17, просто, но изысканно одетых: в отглаженных брючках, в туфельках, с причёсками, моют пол. Моют щётками, ловко, чисто, даже красиво. В палатах эвакоприёмника, переполненных нашими ранеными, прислуживают немки: полные и худые, старые и молодые, с безрадостным выражением на лице.

На улицах Зольдина масса групп мобилизованных немцев, немок. С лопатами, в рабочих костюмах. Это напоминает осень 1941 г., когда фашисты в оккупированных районах мобилизовывали наших. Пришла наша очередь – мобилизовывать их.

По дороге в Неймарк-Кёнигберг встречаем много колонн мобилизованного гражданского населения. Майданека у нас нет и не будет, но разговор мы ведём по-серьёзному. Спуску ждать не приходится, и нечего рассчитывать на то, что «Иван гут человек» или «Иван гут ман».

В Зольдине, как во всех попутных городах, пожарища. Мы идём по следам нашего наступающего фронта. Зольдин красивый городок. Очень извилистые узенькие улочки и масса зелени около особняков. На Центральную улицу ведут стариннейшие узенькие ворота-башня, напоминающая Московскую Спасскую.

Прохожие, если заметят на себе внимательный устремленный взгляд, угодливо улыбаются, но наши не замечают этих угодливых улыбок побеждённых. Слишком накипело на душе. Битый волк спрятал свои клыки.

Переживаем очень хорошие минуты морального гордого сознания того, что наша Родина преодолела трудности, перетерпела, выдюжила, вынесла, выстрадала своё освобождение. Один на один с лютым врагом и теперь несёт на своих штыках освобождение ещё порабощённым. Но мы ещё не отомстили, ещё не рассчитались полностью, не поквитались, ещё не в расчёте, – так много зла причинил нам фашистский зверь! Ещё за Дерлово Берлин нам не ответил!

Мелькают попутные указатели населённых пунктов, направлений. Невдалеке за Зольдином указатель: «До Берлина 100 верст». Указатель волнует: два часа езды, и логово зверя! По-московски это примерно должно было бы звучать так: миновали Серпухов, движемся к Москве. Или примерно столько же до Москвы от Клина, сколько от Зольдина до Берлина. До Берлина – рукой подать. Значит, мы уже в его предместье. Значит этот скот еще недавно кормил Гитлера, а теперь четвероногим беспризорником бродит по полям брошенный битыми хозяевами. Значит именно вот по этой дороге можно попасть в Берлин… А следующий попутный знак говорит уже другое – до Берлина 90 км. Скоро мелькнёт – 80… Охватывает невольное волнение.

Красивый пейзаж. Пересечённая местность, леса, озёра с огромным зеркалом водной глади. Едем в северном направлении. Километров за 15 от Неймарк-Кёнигсберга увидели – над городом висят тучи чёрного дыма. При въезде в город остановились. Город горит. Гул от орудийных выстрелов, от разрывов снарядов. Всего несколько часов назад гитлеровцы вынуждены были покинуть город. Их вышвырнула отсюда Красная Армия, а теперь они с ближних дистанций ведут обстрел города. Мы прошли по станционным путям, побывали в пакгаузе, на 9-этажном элеваторе. На путях пустые вагоны. Элеватор с зерном. Пошли в город. Редкостной красоты улица. Город-сад. Вдоль узкого шоссе – гигантские деревья. Усадьбы домов выходят на улицу палисадниками, в которых красивейшие ярусные голубые ели, роскошные пирамидальные туи, заросли сирени, баскеты буксуса, плющ, розы. Чудесно!

Идём дальше, к центру, под аккомпанемент орудийных залпов. Навстречу то и дело попадаются ещё возбуждённые боем и победой наши люди. Вошли в дом врача, увидевши на палисаднике вывеску «Арцт». Великолепный особняк. Целая поликлиника, прекрасно оборудованная, с аптекой, лабораторией, библиотекой и роскошной богатейшей княжеской обстановкой. Здесь мы кое-что взяли (необходимое) из трофеев: микроскоп, шприцы, медицинские аппараты и поехали в бывший немецкий лазарет. Здесь мы нашли богатые трофеи медико-санитарного имущества, а заодно и продовольственные: консервы ананасов, спаржи, красной смородины, варенье, масло и проч.

Занимаясь трофеями, можно даже сказать, увлечённые ими, мы как бы не слышали близкие оглушительные взрывы. Дрожали стёкла изрешечённого снарядами здания, с побитыми окнами, с зияющими брешами в кирпичных стенах. Но мы не могли понять причины взрывов. Самолётов не видно. Порой проносились наши истребители и тут же пропадали в чёрном дыму, застлавшим над городом всё небо. А грохот взрывов где-то по соседству тревожил нас. И только тогда, когда мы, нагрузивши всяким добром машину, поехали обратно, убедились, что взрывы происходят в непосредственной близости от нас, в 200–250 метрах. Переулочек, по которому мы ехали к лазарету, теперь уже завален развалинами еще час тому назад стоявших домов, а на месте домов лежат груды кирпича, но так, что казалось, будто дом разобран по кирпичику в отдельности, таково было разрушение. (Обстрел вели фашисты. Немцы сами разрушали немецкий город. – В.Л.)

Мы еле пробрались по переулку. Я не решался на это, но шофёр тов. Родзин[253] взялся преодолеть всё, и машина, прыгая по развалинам, с огромным трудом выбралась на улицу. Дворец врача, в котором мы были, теперь уже был разрушен, разнесён на отдельные кирпичи. Голубые ели, туи, розы – выворочены и лежат поверженные на земле. Попал ли тяжёлый снаряд, взорвалась ли мина замедленного действия – мы установить не могли. В сумраке от дыма улица была почти пустынна. Нам попался лишь один пешеход. Тянутся машины. Зарево в сумраке кажется зловещим. Улица в дыму. Над городом всё ещё висят лохматые чёрные тучи дыма и на них отсветы грандиозных пожарищ.

Потрясающее зрелище представляла горевшая кирха, своим готическим шпилем уходящая в небесную высь. В этом шпиле, как в трубе с большой тягой, бушевал и буйствовал бешеный огонь, с рёвом вырывавшийся из-под листов латуни. А листы, раскалённые в пламени, летели с гулом вниз, и взвизгнув, и лязгнув, ложились недвижимыми на землю. Зловещая, ужасная картина.

В Неймарк-Кёнигсберге фашистами был устроен женский концентрационный лагерь. Здесь содержалось около тысячи женщин различных национальностей. Заключённых систематически избивали, плохо кормили, а труд был каторжный. За три месяца из 900 заключенных женщин больше половины потеряли трудоспособность. Таких фашисты отправляли в другой лагерь – Равенсбрюк.

Но самая ужасная драма разыгралась, когда гитлеровцы под ударами Красной Армии отступали из Неймарк-Кёнигсберга к Одеру. Они угнали и оставшихся