Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май

— С огромным трудом, сеньор.

— Превосходно! И после того, как вы обо всем этом узнали, вы требуете от меня дальнейшей помощи. Даже не просите, а требуете! Вы уже слышали о том, что мы для вас сделали, но вы поблагодарили нас хоть единым словом? Я был вами оскорблен, изгнан, попал из-за вас в рабство, рисковал для вас жизнью и, пожалуй, еще вынужден буду рисковать, а вы не сказали мне даже одного доброго слова, тогда как я сердечно поблагодарил бы любого за глоток воды! Именно об этом я думал, когда говорил о том, что вы должны сами измениться. Меня только что назвали немецким варваром и даже спросили, умею ли я читать, но я убедился, что никому из присутствующих здесь не ведома простая истина: тот, кто рисковал своей жизнью за другого, имеет священное право на благодарность. А я для вас сделал еще больше! Можно было бы долго говорить, но кратко я так бы изложил суть дела: смотрите теперь сами, как вы будете действовать дальше! У меня нет никакого желания получать вместо благодарности одни лишь напоминания о моем долге и чести!

Я уже вознамерился уходить, но тут он схватил меня за руку и попросил:

— Останьтесь, сеньор, останьтесь! То, что я из-за забывчивости упустил, будет восполнено!

— Тогда вы не постигли себя настолько хорошо, насколько я узнал вас за короткое время. Это была не забывчивость, это — нечто другое. Вы считали себя настолько выше немецкого варвара, выше даже такого человека, как Виннету, что вам в голову не пришла мысль о просьбе, а вам казалось нужным требовать да приказывать. Соблаговолите как-нибудь приехать в Германию, и вы убедитесь, что там каждый мальчишка знает больше, чем вы сможете узнать за всю свою жизнь! А господа, которые здесь так удобно покачиваются в своих гамаках, должны понять, что даже мизинец Виннету содержит больше силы, сноровки и благородства, чем это можно найти во всем вашем Уресе. Ко мне относились свысока не только сегодня, но и раньше. Теперь вы выглядите униженно, но при этом даете понять, что я не имею ни права, ни основания вас обвинять! Я пришел сюда ходатайствовать в защиту переселенцев, но меня не поняли. Вы заключили подлую сделку и тем самым передали в руки негодяя честных людей вместе с их детьми. Скажите же мне, что я, собственно говоря, после всего случившегося могу здесь делать?

В комнате наступило длительное молчание. Но тут апач просунул голову в дверь и спросил:

— Мой брат готов? Виннету не намерен больше ждать.

Асьендеро мгновенно оказался возле него, взял индейца за руку и попросил:

— Войдите-ка сюда еще раз, сеньор! Прошу вас об этом. Вы же знаете, что без вашего совета я ничего не смогу сделать.

Апач вошел в комнату, строго посмотрел на него и сказал:

— Бледнолицый поблагодарил моего брата Шеттерхэнда?

Казалось, он уже знает все о нашем разговоре. Одним коротким вопросом он высказал тот же упрек, который я пытался выразить в своей длинной речи.

— У меня еще не было подходящей возможности. Мы еще не закончили беседу, — раздалось в ответ. — Вы останетесь в городе до завтра?

Виннету кивнул. А ведь я с ним этого не обговаривал. Но само собой разумелось, что и в данном случае наши мысли были одинаковыми.

— Но ведь уходит дорогое время, за которое может случиться много важного! — напомнил асьендеро.

— Самым важным мы считаем восстановление сил наших коней, — возразил Виннету. — А вообще-то о каких обязанностях говорит бледнолицый? Ни Олд Шеттерхэнд, ни Виннету не стали бы возражать против того, чтобы его планы исполнились еще сегодня. Он может это сделать, но сам по себе!

— Я же сказал вам, что не справлюсь без вашей помощи.

— Тогда бледнолицый прежде всего должен обратиться с просьбой к Олд Шеттерхэнду. Я буду делать то же, что и он.

Хотя просить асьендеро не нравилось, однако пришлось и это сделать. Он даже оказался способен поблагодарить меня за былое, но не по велению своего сердца, а в расчете получить выгоду от такого поступка. Человек не виноват в том, что у него нет души. Я не хотел бы бросать дона Тимотео на произвол судьбы, даже если бы участь моих соотечественников не требовала от меня преследовать Мелтона по пятам. Поэтому я отозвался на его просьбу:

— Хорошо, в будущем мы займемся и вашими делами. Однако скажите-ка нам, что теперь, по вашему мнению, должно произойти?

— Я как раз подумал, что мы должны немедленно ехать, чтобы догнать Мелтона и арестовать его.

— Наши кони так устали, что просто упадут под нами, к тому же, вы должны подумать о том, что мы находимся в пути ничуть не меньше наших четвероногих друзей. За два с половиной дня мы проделали шесть дневных переходов, и я никогда не поверю, что вы, сеньор, после такой тяжелой нагрузки способны на парфорсную[645] скачку к источнику и в горы, принадлежащие юма. Нам очень нужен отдых, потому что мы не боги, мы — простые люди и, следовательно, вынуждены где-то переночевать. Если вы так торопитесь, то можете ехать вперед, прихватив с собой нескольких полицейских!

Тут сеньора всплеснула руками и воскликнула:

— О, это великолепная мысль! Отправиться вперед и взять с собой полицейских! Что ты скажешь на это, муженек?

— Если тебе эта мысль нравится, то она, разумеется, отличная, — ответил ее супруг.

— И очень даже отличная! Разве у тебя нет ayudo[646], умеющего улаживать все твои дела и выполнять служебные обязанности? Так ты мог бы хоть раз предпринять небольшое путешествие.

Он, пожалуй, уже долго не был так счастлив: хоть на какое-то время не чувствовать на себе повода, за который тянули ее прекрасные ручки. Маленькое путешествие! И притом одному, без нее! Что за потеха! Лицо его буквально засияло от удовольствия, однако он на всякий случай осторожно осведомился:

— И куда же мы хотим поехать, душа моя?

Слово «мы» он выделил голосом. Но она сняла груз сомнения с его сердца, ответив:

— Я останусь дома.

Если прежде лицо его сияло, то теперь оно прямо-таки источало блаженство, когда он спросил:

— А куда я должен отправиться?

— Я даю тебе возможность добиться такой же славы, которая сопровождает самого Виннету. Так как дон Тимотео хотел бы получить сопровождающих его полицейских, то ты сам можешь поехать с ними, взяв с собой нескольких полицейских чинов.

Лицо его вдруг перестало излучать удовольствие, оно поскучнело и ужасно