Записки последнего сценариста - Анатолий Борисович Гребнев

Но Виктор Иванович, как уже сказано, был одновременно груб и чуток, даже по-своему робок в дружбе, обижать друга-автора ну никак не хотел. Потому и подослал Иру. Знал, что она меня очарует.

Кстати, сама Ира, как выяснилось, и была виновницей ситуации. Это она и ее партнер Кирилл Лавров попросили режиссера выбросить «пляж». Проще говоря, отказались сниматься в этой сцене. Еще проще: не захотели раздеваться, считая, что выглядят не так, как в 18 лет. Ну что тут скажешь.

Сцену мы с Трегубовичем кое-как распатронили, взяв какие-то реплики и нюансы в другие сцены. А «пляжа» так и не стало.

Зато мы подружились с Ирой Купченко — мне кажется, на всю жизнь, хоть и видимся редко.

За «Прохиндиаду-2» взялся сам Калягин, это не первый его режиссерский опыт, но такой большой и трудной картины, да к тому же с самим собой в главной роли, он еще не снимал. Взялся серьезно и основательно, что даже странно для актера. Готовился к каждой съемке, рисовал кадры, чего никогда не делал Виктор Иванович, — тот был нетерпелив, скор на решения, этот оказался дотошным, даже вдруг и пунктуальным. То он, случалось, опаздывал, я помню случай, как Трегубович отменил съемку на натуре — свернули технику и уехали всей группой, с лихтвагеном, тонвагеном. Было это в Москве. Калягин где-то задержался, приехал — нет никого. В то утро звонили мне оба. Трегубович — громовым голосом, с матом: «Все, ты как хочешь, а я меняю актера!..» Калягин вкрадчиво: «Ты не знаешь, в чем там дело? Я из автомата. Вот приехал, а их никого нет. Что, отменили съемку?»

Потом я их мирил.

Но это — тогда. Теперь, став режиссером, Калягин приходит загодя и сердится, когда опаздывают другие.

Как он добывал деньги на картину, уже рассказано. Как он снял ее и как снялся сам, судить, вероятно, не мне. Скажу лишь, что есть сцены, которые мне очень дороги, и, по-моему, в паре с ним, как и десять лет назад, прекрасна Гурченко. Мы, кстати, предлагали на этот раз сделать ее Екатерину Ивановну светской дамой, подстать преуспевшему мужу; сшить ей туалеты и т. д. Уж если все герои у нас изменились за десять лет, почему бы не измениться и ей. «А зачем? — сказала актриса. — Оставим ее такой же халдой, это даже интересно. В затрапезном халате, как и была! Ну, еще какое-нибудь нелепое платье!»

В другом случае я бы подивился мужеству актрисы. Но к Люсе Гурченко не подходят все эти слова. Она человек искусства, талант, и этим все сказано.

А как она приезжала к нам в Питер больная, с температурой, и на один только день в тот раз, по-другому не получалось, и в этот день работали полторы смены, от поезда до поезда, и она валилась в изнеможении, как только выходила из кадра, и преображалась, входя в кадр — легкая, веселая, вот-вот спляшет и запоет, если попросить! Актриса!

И опять получалось у нас что-то, я бы сказал, милое и трогательное, в своем роде печальное и смешное, такая вот комнатная прохиндиада, разочаровавшая тех, кто ждал сатирической эпопеи. Настоящая прохиндиада со своими героями разворачивалась в это время совсем рядом, за стенами комнаты, где Саша Калягин разговаривал по телефону с Собчаком, слезно выпрашивая сто тысяч в долг. Там, за стенами, был другой размах и другой порядок цифр.

Жизнь менялась неуследимо, злоба дня размахивала палкой, если вспомнить строчки любимого моего поэта («...прошлое смеется и грустит, а злоба дня размахивает палкой»). Вот уже и сам Калягин, хоть и обзавелся мобильным телефоном в духе времени, то и дело попадал впросак, сталкиваясь с прохиндеями нового образца. Один очень известный питерский бизнесмен пообещал ему деньги (что поделаешь, опять впали в бедность, задолжали всем), взялся быть даже каким-то инвестором, составили договор, подняли бокалы по этому поводу, все честь честью, оставалась самая малость скрепить договор подписью, и тут бизнесмен сказал: «Минуточку», удалился в соседнюю комнату своего офиса, а там, надо понимать, была запасная дверь, и больше Калягин его не видел.

Другой раз в роли щедрого мецената объявился бывший его студент, в свое время отчисленный им со второго курса в Школе-студии МХАТ за профнепригодность. Сейчас он лучился улыбками. За эти годы он оказался вполне профпригодным в каком-то хитром бизнесе: «мерседес», охранник, секретарша — и, как выяснилось, он горит желанием оставить свое имя в анналах искусства и готов взять на себя даже не часть расходов, а все целиком. «Вот видишь, — заметил ему Калягин, — если б тогда я тебя не выгнал, трубил бы ты сейчас где-нибудь в Тульском театре за триста рэ».

На этот раз под звон бокалов подписан был протокол о намерениях. Расстались с поцелуями. Когда недели через две, не дождавшись обещанного звонка, Калягин позвонил сам, ему ответил осторожный голос:

— А кто его спрашивает?

Калягин назвался.

— Он что, остался вам должен? — спросили в трубке.

— Да, в общем, не то, чтобы должен, но как бы это сказать...

— Дело в том, что его нет, он в отъезде.

— И когда появится?

— Да, пожалуй, что никогда...

К моменту, когда мы с грехом пополам досняли, озвучили и выпустили картину, впору было начинать «Прохиндиаду-3».

Как знать, может, еще и начнем...

Еще из забавных историй; не знаю, как вам покажется.

Несколько лет назад я впервые в своей жизни вышел на продюсера. Или он, как сейчас говорят, вышел на меня.

Это — настоящий продюсер, оттуда, не чета нашим доморощенным. Наши это по большей части вчерашние директора картин, ныне вошедшие в силу и, так сказать, поменявшиеся местами с режиссерами: если в былые времена тот мог послать его, образно говоря, за пивом, то нынче пошлет скорее этот, а тот побежит... ну, может быть, сходит, не поспешая. При том, что денег за душой нет, в общем, ни у того ни у другого, вот в чем парадокс.

А то еще и актеры стали продюсерами. Вот совсем недавно старый приятель актер сказал мне, что теперь он сам себе продюсер, и нет ли у меня для него сценария — желательно попроще и подешевле.

Нет, я говорю сейчас о настоящем продюсере, человеке богатом и известном, своя кинофабрика в Берлине, десятки картин