Воспоминания участников штурма Берлина - Анатолий Петрович Криворучко

— Ну, вот я тебе говорил, что застряну, — все еще не веря, что уже пролез, ворчит Чернов, недовольно поглядывая на оторванный погон и желто-бурые от пыли брюки и гимнастерку.

Лобко расположился со своим КП в подвале большой типографии.

Мы застали полковника Лобко склонившимся над планом Берлина. Рядом с ним примостился командир подразделения, приданного для усиления. Несмотря на толстые стены, выстрелы были хорошо слышны. На всех участках шли жаркие бои. Я знал, что всего лишь метрах в двадцати стрелки капитана Левицкого осаждают один дом. В углу подвала сидит у телефона замечательная девушка Аня Комарова. Учительница начальной школы, она пошла на фронт бойцом-телефонистом в тяжелое для нашей Родины время. В горах Кавказа, на Днепре, на Днестре во время тяжких боев она сутками не отходила от аппарата, и сквозь гул артиллерийской канонады и разрывы бомб слышался ее ровный голос, передающий приказания или проверяющий других телефонистов. И здесь, в центре Берлина, она так же спокойно и точно выполняет свои обязанности. Я слышу, как она передает по телефону приказ командира линейного взвода о прокладке обходного провода. По-видимому, ей ответили, что провод там трудно проложить, потому что Аня насупила брови и резко сказала:

— А перебьют эту линию — тогда без связи сидеть будем? Командир взвода приказал немедленно проложить обходной провод, я передаю его приказ.

По тому, как Лобко в разговоре несколько растягивал слова, я понял, что он чертовски устал. После тяжелой контузии, полученной Лобко еще на Кубани, он, когда уставал, начинал заикаться. Речь шла о большом железобетонном здании. Там, очевидно, засели отборные части противника, которые отчаянно защищались. На долю Лобко досталось несколько таких зданий, где размещались центральные правительственные учреждения.

— Так вот, — продолжал Лобко, — дунь, голубчик, и твоего огоньку.

Приведены в действие все виды огня. Вскоре из осажденного дома стали выскакивать немецкие офицеры и солдаты с традиционными возгласами: «Гитлер капут!» я услышал, как один солдат с перевязанной головой возмущенно сказал другому: «Ишь, гады, когда самим капут, тогда и Гитлеру капут, а до сих пор сидели и отстреливались».

…Я в батальоне Левицкого. Агроном по образованию, он с первых же дней войны на фронте.

— Вот, товарищ майор, — возбужденно говорит он мне, — подхожу к немецкому госбанку, предъявлю счет за Украину.

Спрашиваю его о здоровье (у него был процесс в легких, да и вообще похварывал).

— Знаете, как только мы вступили на немецкую землю, — отвечает мне Левицкий, — так все болезни прошли. Да что, у меня раненые — еле на ногах держатся, а не желают уходить. Таких только за сегодняшний день оказалось семь человек.

Мимо нас проносят тяжело раненных. До санитарной повозки всего 150 метров. Но это ничтожное расстояние преодолеть труднее, чем несколько километров в полевых условиях. Надо пройти с носилками по узким лестницам, через подвалы, сквозь окна и дыры, пробитые в стенах домов. И так как это всеобщий и единственный путь сообщения, по которому можно добираться от штабов к боевым порядкам, то часто создаются пробки. Пришлось поставить у этих дыр специальных регулировщиков, которым было приказано в первую очередь пропускать раненых и связных. У здания, где мы стояли с Левицким, столпились санитары с носилками. Им предстоит спуститься по узкой каменной лестнице со скользкими чуть наклоненными ступеньками. Санитарам помогают бойцы, осторожно передавая один другому носилки с драгоценной ношей. Все проделывается молча, сосредоточенно. Ведь одно неловкое движение — и носилки могут быть уронены. Я хорошо представляю себе дальнейший путь санитаров. Пройдя узкий проход, они очутятся у той самой глухой стены, которая спасла нас с Черновым от пули. Им придется пролезть вместе с носилками сквозь дыру, а затем снова темные коридоры подвального лабиринта, которым они выйдут во двор. Там ожидает их санитарная машина.

Майор И. Зенкин. На заседании парткомиссии

Перед прорывом на Одере мы провели 10 апреля заседание парткомиссий на берегу реки. В этот день был принят в партию командир стрелкового взвода лейтенант Кайдаулов Халит. Все мы хорошо знали этого молодого храброго офицера-казаха, недавно окончившего пехотное училище.

В своем заявлении он писал: «Впереди предстоят еще трудные и большие бои. Я хочу в этих боях участвовать коммунистом, бить врага, как этого требует Родина. Звание коммуниста с честью оправдаю».

Во время прорыва обороны немцев на Одере, через несколько дней после принятия Кайдаулова в партию его взвод первым ворвался во вражеские траншеи.

14 апреля партийная комиссия проводила заседание в подвале разрушенного дома на одерском плацдарме. Передний край проходил в 500–1000 метрах от нас. Сильно била артиллерия, и вся жизнь дивизии текла в траншеях и подвалах. Наступление еще не начиналось, но его все ждали с часу на час. На этом заседании было принято в партию несколько человек. Здесь были разведчики, которым прямо с заседания предстояло отправиться в разведку, артиллеристы, которым выпало счастье в последующих боях выпустить первые снаряды по Берлину. Все стремились на выполнение ответственной задачи пойти коммунистами.

Началось наступление. Теперь работа парткомиссии усложнилась. Было трудно заранее предусмотреть, когда и где провести заседание.

Вызывать людей из частей не представлялось возможным — мы отправлялись в полки и батальоны и там, на месте, разбирали заявления. Одно из таких заседаний происходило в одном местечке. Мы пришли на позиции противотанкового дивизиона. Немцы вели сильный обстрел из орудий и минометов. Батарея дивизиона расположилась на окраине местечка, близ леса. Отсюда артиллеристы вели огонь по переднему краю противника. Парткомиссия заседала на восточном склоне высоты в ячейках расчета. Принимали в партию капитана Григория Сафронова, кавалера трех боевых орденов. Он только что отошел от захваченной у немцев пушки, из которой вел огонь по противнику. После разбора его дела он бегом вернулся к пушке и продолжал вести огонь, уже будучи коммунистом.

Тут же мы приняли в партию старшину Штыкина, прославленного в дивизии артиллерийского мастера, который не только ремонтировал в бою пушки, но и сам не раз становился за орудие и вел огонь по врагу. Были здесь и наводчики, и командиры орудий, которым предстояло огнем прокладывать путь нашей пехоте на улицах Берлина.

Не всем, кто стал коммунистом в боях за Берлин, посчастливилось увидеть Рейхстаг. Многие отдали жизнь за Родину на подступах к Берлину и на его улицах. Многим тяжелые ранения помешали вступить на побежденную берлинскую землю. Бывало часто и так, что тяжело раненные коммунисты упрашивали своих товарищей не отправлять их