Лицей 2025. Девятый выпуск - Сергей Александрович Калашников

слюной. Ежегодно с наступлением осени мама приносила домой колючие охапки в газетной обёртке. Разворачивала лапник, деловито ощипывала. С неприятным, ухо скребущим звуком растирала иголки в ступке. Перекладывала в банку, заливала водой, сдабривала двумя чайными ложками уксуса и убирала в шкафчик – настаиваться. Желтоватое снадобье, кое-как процеженное через вату, торжественно разливали по чашкам и, подсластив, принимали внутрь вместе со случайными хвоинками. «Для иммунитета, – важно говорила мама. – Пей, не морщись!» В профилактических свойствах напитка, придуманного в блокаду коллегами из Ботанического института, Елена Георгиевна не сомневалась. В пять раз больше витамина С, чем в лимоне! А сама глотала, передёргиваясь. Видно, помнила – догадывалась уже взрослая Тася, – как страшно печёт кислый настой изъеденные цингой дёсны.

Конечно, девочкой Тасю нередко брали в Ботанический сад на Аптекарском острове, хоть юннатским энтузиазмом она отнюдь не пылала. Не переносила сырого древесного духа оранжерей. Дышалось там тяжело. От влажности и без того непослушные Тасины волосы, предмет самых ранних и острых девичьих переживаний, некрасиво пушились. То ли дело в открытом саду погулять. Пока Елена Георгиевна, устроившись на складном стульчике в окружении рудбекий и лилий, наносила на лист альбома тонкие штрихи, Тася от скуки ловила бабочек. И тут же отпускала, несмотря на то что в маминой сумке специально на такой случай лежала энтомологическая морилка, давно Тасе подаренная, но ни разу не использованная…

В перерывах Елена Георгиевна водила Тасю по дорожкам. Сведения ботанические в маминых рассказах хитро сплетались с мифами и былинами. Прямо на клумбе среди Anemone изнывал в кровавом бреду Адонис (изувечивший его вепрь в Тасином воображении был гигантским трёхголовым страшилищем и никакого отношения к семейству свиных не имел). Фрейя с хозяйским видом доставала из кармана связку ключиков-примул: ворча гремела замками, распахивала двери – привечала весну. Бежала навстречу своему Садко потная от счастья Любава, задыхаясь и роняя жемчужины, а на их месте в траве распускались бело-розовые Bellis perennis, многолетние маргаритки. Ещё вдруг оказывалось, что нет лучше средства против ведьм, леших и, само собой, вепрей – словом, всякой злокозненной нечисти, чем заурядная крапива. А суп из неё какой!

Много чего тогда выяснялось – волнующего, волшебного. Во взрослой жизни бесполезного абсолютно.

Иногда во время этих прогулок мама говорила о блокаде – скудно, только в связи с растениями. Представь, Тася, хранитель Николай Иванович, светлая ему память, таскал к себе домой обмороженные кактусы. Выхаживал как малых детей. Суккуленты закаменевшие спас, себя – нет. Безумные, нелепые, великие подвиги. Берегли ценные экземпляры. Даже – да-да – съедобные. Зато употребляли сорняки. Сколько рецептов изобрели от отчаяния! Из одуванчиков салаты строгали. Сныть собирали на запеканку – вкус отвратный, но что-то же надо было есть… А летом на подножном корме не пропадёшь.

Воспоминания о войне изменяли маму. Взгляд делался чужим, над бровями собирались скорбные складочки, опускались уголки губ, и вся она как-то мгновенно старела.

Однажды на прогулке Елена Георгиевна остановилась перед клумбой и показала дочери длинный зелёный штык, усыпанный пурпурными колокольчиками:

– Наперстянка.

– Ди-ги-та-лис, – вслух прочитала Тася заляпанную землёй латынь на табличке.

Мама кивнула:

– От слова «напёрсток». Напоминают малюсенькие юбочки, да? Их носит Дюймовочка. – И подмигнула.

Тася ответила – получилось неумело, сразу двумя глазами.

День был жаркий. Дул лёгкий ветер. Носил по гравию шоколадную обёртку, трепал мохнатые помпоны астр, ластился к маме, теребил её ситцевое платье, настойчиво и игриво, будто щенок. Стебли наперстянки раскачивались, беззвучно трясли колокольчиками.

Елена Георгиевна неожиданно посуровела и указала в сторону Невы:

– Вся эта часть вдоль реки в сорок втором была перекопана. Белладонна, валериана… Выращивали на лекарства. Для фармзавода. И наперстянку. Она улучшает работу сердца.

Мама умолкла. Стояла, вглядывалась в крону раскидистого вяза поодаль, словно листочки пересчитывала. Крутила на вороте платья белую пуговку. На голый локоть ей сел комар, впился хоботком – не заметила. Тася шлёпнула маму по руке. Елена Георгиевна опомнилась, стёрла алое пятнышко с серыми нитяными лапками.

Неестественно звонким голосом произнесла:

– Цветки у наперстянки собраны в верхушечную многостороннюю кисть. Листовидные прицветники. А чашечки почти до основания пятираздельные…

Посыпались ботанические термины, сухие и шероховатые, как овсяные печеньица. Привычные темы быстро увлекли маму, и она как ни в чём не бывало зашагала вперёд, самозабвенно рассуждая про двугубые венчики и извилистые цветоножки.

А Тася задержалась перед клумбой. Сердце коммуниста должно биться неустанно и страстно – это ей, девятилетней, доходчиво объяснили в школе. На расстоянии руки рдели продолговатые цветки с тёмными крапинками в зеве. Крупные гроздья. Некрасивые, но пышные, как воланы самой нарядной маминой блузки. Тася деликатно коснулась колокольчика – действительно гладкий, шёлковый. Скользнул в ладошку, за ним – второй, третий…

Один Тася сунула в карман сарафана. На потом. Остальные, целую пригоршню, затолкала в рот. Язык облепили нежно. Защекотали нёбо какими-то усиками. Горчили невообразимо, что, понятное дело, свидетельствовало о чистой пользе. Тася знала: всё целебное жуть как невкусно, взять ту же ненавистную премерзкую солодку. В голове вдруг заиграло, запумкало торжественно: «Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор».

За Тасей вернулась мама. Взяла за руку, решительно потянула в оранжерею. Сквозь непрестанное мажорное пумканье Тася прислушивалась к ощущениям в грудной клетке: как там сердце? подействовала наперстянка? Ничего особо не поменялось.

В теплице они раздобыли стулья и разместились напротив угловатых баков с бурой водой, где плавали кувшинки, встопорщив кремовые лепестки. Мама достала альбом. Тася – заданную на лето «Родную речь». «Голодная кума Лиса залезла в сад…»

Парило. Пока крыловские зверушки предавались перед Тасей человеческим порокам, вокруг сгущалась влажная духота. Накатила сонливость – ртутные буквы плавились и сливались, вытекали из книжки целыми строчками. Мокрый жар поднимался к груди. Бум – бухнуло сердце. Пламенный мотор. А следом, через паузу, слабый перестук: пам-пам, пам-пам. Тася оторвала взгляд от страницы и запрокинула голову. Навстречу из кадок опасно качнулись малорослые пальмы. Кожу жгло, словно спереди и сзади прилепили злые горчичники. Бум. Бум. «Родная речь» соскользнула с колен. Кума Лиса не попробовала виноград.

Тася еле-еле поднялась со стула, упёрлась о склизкие бортики бака. Руки дрожали, ладони разъезжались, она заскребла ногтями по мшистому железу. С трудом расслышала маму: «Что с тобой?» Она далеко. «И когда успела так далеко отойти?..» Кувшинки с хлюпким шебуршанием покруживались перед глазами, вода гадостно пахла болотом. Бум. Сердце играло с Тасей: стукнет и затаится. Как в прятки. Или в салочки. Пам-пам-пам-пам-пам… убежало куда-то. Тася пыталась догнать, задыхалась. Тухлый запах распространился повсюду. И не только запах – вкус, будто Тася хлебнула мути