Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

разглядел германистку. Она с кем-то разговаривала, взмахивая руками, и он слышал обрывки её полуфраз-полувыкриков, но ничего не мог из них составить. Может быть, подумал он, она говорит сама с собой. От этой мысли он перешёл к мысли о том, что у неё очень плохие волосы и что эта черта, должно быть, присуща многим сумасшедшим людям, потому что у человечка в шлёпанцах по бокам головы торчало два рыжих клока, а Серёжин дядя после второго срыва побрился налысо. У Марины, напротив, были прекрасные волосы. У бабушки тоже.

– Теперь вся комната пропахнет ананасовой жвачкой, – сказал он, отстраняясь от стола и закрывая шторы. – Хозяин учует, останусь без обогревателя.

Марины не было. Когда она замолчала, Серёжа почувствовал, что она скоро уйдёт, но сердце у него не заболело и он почти не расстроился. Он знал, что она вернётся. Он надел тёплую куртку и вышел на улицу, безмятежно пройдя мимо кабинета хозяина и не встретив никого по пути.

Что-то во дворе переменилось, что-то заставило его подпрыгнуть и поёжиться от удовольствия. Серёжа знал, что Антон либо стоит у ворот, допрашивая подъезжающие машины, либо болтает с жильцами на парковке. На неё можно было попасть обходными путями, не опасаясь встречи с растаявшей толпой, и он двинулся вперёд. Асфальт хрустел под его ногами. Он видел новые бесцветные, красные, чёрные автомобили, вставшие тут и там, конечно, с разрешения Антона, но нигде – его самого. Он так увлёкся, что пересёк все места, где можно было парковаться, никого не найдя, и дошёл до самых ворот. Остановился. Услышал, как ревёт Невский в десяти шагах от него, и вернулся в застывшую пустоту двора.

Он стал ходить кругами. Через мгновение кто-то вырвал часть горящего проспекта с мясом и наполнил арку голосами. Серёжа приютился у расцветшей оранжевым вывески стриптиз-клуба, который не был просто стриптиз-клубом, и прислушался. Во двор входили двое: пара светлеющих силуэтов. Невысокий парень в съехавшей шапке и девушка в полушубке. Он шёл к ней вплотную и смотрел на неё, улыбаясь, сотрясая дома громким рассказом, а она посмеивалась и односложно отвечала. Они пошли прямо. Серёжа вжался в неоновые буквы, чтобы его не заметили. Он узнал его – это был тот, что засунул ему в рот сигарету. Имени Серёжа не помнил. Марина сказала, что эти калеки в пальто занимаются пустяковым делом, но он побоялся, что девушка могла во что-то ввязаться, и, пометавшись, решил последовать за ними.

Ночной гость мягким тоном говорил: «Теперь сюда, поворачиваем», увлекал её за собой, юлил, смеялся и задавал пустые вопросы. Серёжа шёл поодаль, но мог их слышать. Он думал обо всех потайных неосвещённых переулках и переходах двора, в которых так легко спрятаться, чтобы напасть на кого-то. Ему казалось, что девушка сделает ещё два шага и к ней из густого плотного синего выйдет второй громила в пальто и без шапки, а галантный сопровождающий замолчит и отойдёт в сторону. Он боялся, что замрёт на месте, если случится катастрофа, и не сможет даже поднять руку.

Они шли минуты две, но Серёжа весь вспотел. Он видел, как парень один раз обернулся на него. Они завернули туда, где днём стояла толпа, и оказались под его окнами. Тогда парень вскинул глаза и обратил внимание девушки на наполовину высунувшийся стол. Серёжа услышал:

– Смотри.

– Что это? – улыбнулась она.

– Местный памятник сумасшедшим, – ответил ночной гость. – Никто не знает, как он там появился, потому что на этаже никто не живёт, а в окне никогда не горит свет. Но он торчит уже неделю.

Пятые сутки, подумал Серёжа, уродец, нет на тебя германистки. Девушка покачала головой, ответила ехидным замечанием, но ещё долго смотрела на повисшие в воздухе ножки. Её взгляд ощупывал раму окна, разбитое стекло и беспокойную штору. Парень увлёк её дальше. Серёжа слышал, как тот говорил:

– Просто у нас… Сто рублей за каж… Кто согласится попробовать… Да! Спасибо.

Они пересекли площадку, достигли чужого двора и оказались перед грязной жёлтой стеной и белой дверью, на которой были налеплены китайские иероглифы и рассветный пейзаж. Серёжу затрясла дрожь: он догадался, куда они пришли. Ему показалось, что где-то застучали каблуками, задышали сладким паром. Он бы выдал себя, если бы в ту же минуту парень не пропустил девушку в чайный магазин и не зашёл следом. Серёжа встал неподалёку от окна. Он видел, как на девушку набрасывается одна продавщица, вторая, третья. Все были юные и отлично одетые. Они окружили девушку и повели её к стойке, на которой были разложены пакетики с чаем и маленькие чашки. Они щебетали, сыпали, окутывали её роем слов, предлагали, заглядывали в глаза, брали, клали, наливали, давали пробовать и забирали. Кто-то засмеялся так, что Серёжа услышал, кто-то выкрикнул: «Да у нас розыгрыш!». Парень в съехавшей шапке пропал и появился с большой чёрной упаковкой, которую с улыбкой показал растерявшейся девушке, которая уже пятилась к выходу, кивнул, как бы предвкушая согласие, и, не успела она ему ответить, подвёл её к кассе, за которой стояло ещё двое, и – раз, два – они что-то насчитали, пододвинули терминал, подняли глаза, и девушка достала карту. В следующее мгновение она открывала скрипучую дверь под громкие «Всего хорошего!» с пакетом чая в руках.

Она моргнула, осмотрела его так, как будто это было что-то чужеродное, прицепившееся к её пальцам, и сделала несколько шагов. Серёже показалось, что она готова расплакаться, но он не знал, что ему делать. Девушка обернулась, помедлила и убежала к воротам.

Стало холодно. Ветер сказал ему на ухо ругательство. Серёжа отошёл от магазина и зашептал:

– Вот что за дело, Мариночка. Чай. Продавцы чая. Промоутеры! – Он задыхался. – А как ходили! Курили, вели себя со мной как мафиозный кланчик, как долбаные Острые Козырьки!

В двери щёлкнуло, и он, дёрнувшись, помчался на детскую площадку, продолжая бормотать себе под нос:

– Такая бандитская важность и такая идиотская идея: показывать мой стол как достопримечательность, пока ведёшь туристку за чаем, на который она срать хотела. Какой в этом вообще смысл? Почему стол – стол – должен кого-то привлечь?

Потом он рассмеялся и стал повторять про себя: «Сто рублей за каждую, кому всучим пакет, сто рублей за каждого, кого толкнём в траву». Он подумал, что Марина была права и что парней-рекламщиков надо презирать, а не бояться. Серёжа не помнил, как оказался на скамейке рядом с качелями, которые были исписаны чёрным маркером и сейчас пустовали. Он замолкал и снова начинал хохотать, чуть ли не до слёз, а потом беззвучно, с опущенной между ног головой. Он был один на целой площадке. Ни живой души на столько пространства вокруг. Потом ему стало плохо – он почувствовал, что помещён в стекло и снова и снова бьётся о его стенки, которых не видит.

– Бесконечный день, – сказал он качелям и закрыл лицо руками. – Сто рублей за каждого, кого…

После этого – сразу – его окутало тяжёлое единение с миром, в котором он сидел. Серёжа ощутил, что к нему обращена и тёмная земля, и звёзды, и дверь соседнего дома, которую слепил свет фонаря, и сами фонари, и мокрый куст. Его ботинки были частью дороги, на которую он смотрел. Он дышал тем же, что и большое облетевшее дерево. Всё было большое – и Серёжа был большой. Он шёл с бабушкой по степи на жаре, и что-то похожее селилось у него в груди. Он нёс её сумки, брал у неё воду и смотрел на край своего сада, а за ним был другой, за другим – третий, и они были огромные и жёлтые. Его тянуло туда, где заканчивалось солнце, и он не считал себя дураком за это, но расстраивался, потому что никто не разрешил бы ему убежать так далеко.

Он не мог этого вынести. У него заболели глаза. Серёжа встал со скамейки и ушёл с площадки. Он оказался под своим окном; под ним стояла потомственная германистка. Она смотрела на стол, вскинув голову, и не шевелилась, прямо как в день их знакомства.

– Здравствуй, – сказала она, не отрывая