Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

На самом деле графология (наука или околонаука, как кому больше нравится) давно предлагает читать личность по почерку. Психологи допускают, что нестабильные, тревожные или чрезмерно контролирующие личности часто «проговариваются» в угле наклона букв, в хаотичности нажима, в разбросанности полей.

Гениальные психопаты – отличная иллюстрация этой теории. Их почерки будто сами ищут границу – эстетики и функциональности, логики и импровизации, контроля и потока. Почерк становится не просто инструментом, а отпечатком творческого огня.

Но, пожалуй, еще интереснее не то, как они (гении) писали, а как заставляли себя писать.

Все чаще, изучая личные архивы, дневники, письма и мемуары великих, мы обнаруживаем не вдохновение – а дисциплину, почти навязчивую. Морис Метерлинк, поэт, мыслитель и философ, каждое утро строго садился за письменный стол и сидел три часа. Не потому что приходила мысль – наоборот. Даже если не приходила ни одна. Он выжидал, как сторож на посту, готовый поймать хоть проблеск. Это был особый ритуал, понятный лишь посвященным.

Вирджиния Вулф писала стоя, Конан Дойл – в перерывах между приемами пациентов. Бальзак пил двадцать чашек кофе за ночь, чтобы оставаться бодрым, и писал до изнеможения. Томас Манн вставал каждый день в 9:00 и соблюдал часы работы, как бухгалтер соблюдает налоговый режим.

Гении, как ни странно, писали не в порыве. Они писали – несмотря ни на что. Несмотря на свои состояния, страхи, отчаяние и странности. У них просто не было выбора.

Писать было способом собрать себя – и удержать от распада.

И возможно, одна из самых главных меток гениального психопата – это вовсе не нестандартные идеи, не безумный темп речи и даже не гениальный почерк. Это готовность сесть за стол – даже когда внутри все кричит, что это бессмысленно.

И писать. Каждый гребаный день.

Чтобы не сойти со своего пути и писать каждый день, гении придумывали для себя массу ритуалов, которым следовали, как божьим заповедям.

Так, Оноре де Бальзак, одержимый не только кофеином, но и костюмами, ежедневно облачался в монашескую рясу, прежде чем взяться за перо. Вероятно, он считал словесный труд не просто ремеслом, а почти обрядом. И чтобы призывать фразы из бездны подсознания, имел полное право выглядеть как маленький литературный орден.

Александр Дюма-отец был весьма разборчив в выборе бумаги и чернил. Свои многочисленные романы писал только на бумаге небесного цвета и исключительно черными чернилами. Стихи же (отдал дань и поэзии) – только на желтой бумаге. Наконец, своим многочисленным возлюбленным неистовый «мавр», как его называли, писал письма на бумаге фисташкового цвета фиолетовыми чернилами.

Сын гения, унаследовавший творческий пыл от отца и, видимо, страсть к театрализованной повседневности, выбирал для творческой работы вдохновляющий живописный наряд: Дюма-сын, садясь писать, непременно надевал панталоны зуава и фланелевую рубашку. Его одежда говорила: «Я сейчас напишу нечто чувственное, мятежное и, вероятно, в трех действиях».

Джон Мильтон[12] не написал ни строчки своего «Потерянного рая», иначе как облеченный в старый шерстяной плащ.

Жорж-Луи Леклерк Бюффон[13] работал всегда одетый строго по этикету: с жабо, кружевными рукавчиками и со шпагой на боку.

Карел Чапек писал на четвертушках бумаги; причем стопка их всегда лежала наготове – писал обыкновенным стальным пером на деревянной ручке, которая, скорее всего, помнила еще его гимназические годы. Ручкам с вечными перьями писатель не доверял, пишущим машинкам – тоже. Свои четвертушки Чапек покрывал ровными строчками, не отточенного каллиграфического, но, можно сказать, школярского почерка, вполне разборчивого, с буквами, стоящими вертикально.

Анатоль Франс как истинный эстет никогда не утруждал себя такими приземленными вещами, как покупка бумаги. Писал на всем, что оказывалось под рукой: поперек старых черновиков, на обратной стороне счетов и квитанций, на пригласительных билетах – в общем, на чем угодно, лишь бы не устраивать лишнюю организацию быта. Зато по-настоящему важным считал атмосферу. Когда работал над «Жанной д’Арк», забил комнату под завязку средневековым реквизитом – почти косплей в масштабе интерьера. Закончил – и не стал устраивать склад и великодушно раздал реквизит друзьям. Новомодные стальные перья? Нет, merci. Франс до самой смерти писал исключительно гусиными перьями – традиции, понимаешь, важнее прогресса.

Кстати, насчет перьев у Оноре де Бальзака было собственное мнение: только вороньи! Их он изводил пять дюжин за месяц. Если бы писательство отдавало фетишизмом – Бальзак бы писал манифест.

Великий мастер афоризмов, непричесанных мыслей и фрашек[14] Станислав Ежи Лец набрасывал то, что ему приходило в голову, на салфетках в ресторане или обрывках бумаги («По опыту орнитологов: чтобы писатели могли расправить крылья, им нужно дать свободу пользоваться перьями».)

Но все эти системы, ритуалы и обряды в конечном итоге сводились к одному – к тексту на бумаге. К почерку. Он становился итогом, следом, термометром внутреннего напряжения.

Почерк – это последний отпечаток без фильтра. Мы видим его – таким, каким он проживался: со скрежетом, иногда заносчиво, иногда меланхолично, порой дрожащей рукой бессонной ночи или выверенной линией утренней ясности.

Иногда почерк менялся прямо в тексте: от стройных строчек – к резкому обвалу, как это было у Ницше в письмах перед окончательной потерей разума. Или, как у Свифта, становился все более тяжелым, угловатым, будто разум сражался с телом. Это своего рода графологическая исповедь – без попыток впечатлить, просто потому что рука пишет честнее головы.

Почерк – это биография в режиме реального времени. И если смотреть на нее внимательно, можно услышать, как именно сходила с ума гениальность.

Уильям Теккерей писал мелким, но аккуратным почерком, который могли разобрать лишь избранные, да и то с трудом. Однажды он сказал, что стал бы писать текст молитвы «Отче наш» на ногте большого пальца для неграмотных крестьян на рынке, если бы потерпел неудачу в литературе.

Почерк у Чарльза Диккенса был таким же микроскопическим, как и у Теккерея, к тому же и очень неряшливым, причем он всегда писал синими чернилами на синей бумаге.

Английский писатель Сидней Смит признавался друзьям: «Мой почерк похож на кучу муравьев, выползших из бутылки с чернилами, которые проползли по бумаге, забыв обтереть лапки».

Однажды французский писатель Жюль Жанен так и не смог выполнить просьбу наборщика расшифровать собственную рукопись и, отчаявшись, сел за стол и переписал ее заново.

Наборщики отказывались работать над рукописями Бальзака и лишь за двойную плату соглашались мучаться над ними, но не более одного часа в день.

У Мишеля де Монтеня[15] был настолько плохой почерк,