Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

Ильф и Петров весьма оригинальным способом избегали мыслей-штампов – они отбрасывали идеи, которые приходили на ум сразу обоим.

Чарльз Диккенс всегда спал головой на север. Также садился лицом к северу, когда создавал свои произведения.

Никколо Паганини оттачивал мастерство, играя на скрипке среди могил, чем провоцировал самые зловещие слухи.

Композитор Джузеппе Сарти сочинял лишь в абсолютно пустой комнате в полумраке, а вот к его коллеге Чимарозе, напротив, муза приходила во время разгульных вечеринок.

Методы работы английского писателя и политика Ричарда Гоутона были весьма опасны для окружающих: сочиняя, он впадал в транс и, произнося вслух строки, брал ножи, ножницы и другие колюще-режущие предметы. Все, что попадалось ему под руку, моментально превращалось в клочья.

Известный сатирик Лафонтен громко декламировал пришедшие в его светлую голову строки и рифмы, размахивая руками и приплясывая. К счастью для него, к подобным личностям тогда относились довольно спокойно, санитаров никто не вызывал.

В музее Марка Твена в США хранится необычный альбом – писатель сам разработал метод изготовления его клейких страниц. Работая над произведениями, он делал много вырезок из газет, которые раскладывал по папкам. Однако быстро отыскать нужную бумагу было очень трудно. Тогда Твен изобрел самоклеящийся альбом, который к тому же запатентовал.

Бенвенуто Челлини[8] свою единственную поэму написал в тюрьме щепкой, оторванной от дверного косяка, и чернилами из кирпичной пыли и собственной слюны.

Освещение играло важную роль для английского поэта Эдуарда Юнга, который создавал безысходно мрачные «Ночи» при свете свечи, вставленной в глазницу черепа; недаром его считают зачинателем так называемой кладбищенской поэзии.

Виктор Гюго прочим горизонтальным поверхностям, на которые можно положить лист бумаги, предпочитал хлипкое бюро на изогнутых шатких ножках.

Эрнесту Хемингуэю сначала лучше всего работалось за столиками парижских кафе, но в конце концов он «изменил» им с конторкой[9].

Тот же предмет мебели наилучшим для письма считал и Константин Симонов[10].

Генрик Ибсен без конца рвал на мелкие клочки ненужные бумаги и газеты.

Федерико Феллини, работая над сценарием, рассыпал на столе две сотни шариковых ручек и фломастеров, а поля страниц покрывал изображениями женских попок. Недаром кто-то сказал, что «когда мужчина видит симпатичную женскую попку, у него за спиной вырастают крылья».

Жорж Сименон[11] составлял план будущего произведения на почтовом конверте желтого цвета и лишь после этого садился за пишущую машинку.

И в этом весь секрет: неважно, каким свидетелем безумия кажется твой быт – если на выходе получается «Фауст», симфония или «Труп в библиотеке» – значит, ты все делаешь правильно.

Кажется, чем гениальнее человек – тем более нелепым, трогательным и упрямым становится его способ начать творить. Кто-то чистит обувь до призрачного блеска, кто-то ест сыр, кто-то надевает монашескую рясу и вызывает вдохновение, как духов. Кто-то ждет угроз штрафа, кто-то облачается в нелепые панталоны и торжественно открывает тетрадь. Так рождаются книги, симфонии и гениальные картины: не из божественного озарения, а из привычки, костюма и легкого невроза. И все это – лишнее подтверждение, что муза любит тех, кто любит ритуалы. Или хотя бы тех, кто умеет красиво волноваться перед началом творческого акта.

Комментарий психолога. О чудачествах гениев

Талантливые люди часто отличаются интересными, хотя подчас очень странными для обывателя привычками и ритуалами. Такие чудачества служат для них способом сконцентрироваться, вдохновляться или сохранять творческий подъем.

Почему для повышения продуктивности родился тот или иной ритуал, стоит разбираться с личной историей каждого гения отдельно. Лишь после глубокого анализа можно понять, какие именно образы и действия служили для него импульсом для созидания и почему. Однако в основе лежит один и тот же механизм – чередование психического напряжения и расслабления, которое стимулирует прилив сил и творческой энергии. Кто-то из упомянутых гениев добивался подобного эффекта с помощью резкой смены внешней температуры (ледяная или, наоборот, горячая вода), кто-то – ограничивая доступ кислорода или солнечного света, кто-то с помощью запахов, а кто-то – ритуальных действий, одежды, которые ассоциативно и бессознательно возвращали их к знаковому событию, где и был пережит опыт чрезмерного напряжения или сброса психической энергии.

И кстати, если знать, что именно служит для вас стимулом к расслаблению, то и будучи обычным, по меркам гениальности, человеком, можно не только легче проживать стрессовые ситуации, не допускать выгорания, но и обрести ключ к собственной суперсиле для вдохновения и энергетической перезагрузки. Но об этом – в конце главы.

Как писали гениальные психопаты? Поговорим про почерк…

Что это было: магические заклинания или психотерапия для великих умов? Возможно, все сразу. Гении – существа мнительные, редко рациональные в быту и почти всегда одержимые. Вдохновения они не ждали – его вызывали, вытягивали, вымораживали, запаривали или завяливали в ящике стола. Главное – чтобы пришло.

Еще будучи студентом колледжа, известный американский писатель прошлого века Натаниэль Готорн написал одному литератору письмо, в котором признавался в сокровенном желании связать свою жизнь с литературой, и заканчивал письмо следующими словами: «Что же вы думаете о моем стремлении стать писателем? В этом я уповаю на вашу помощь. Мне кажется, что мой абсолютно неразборчивый почерк сильно говорит в пользу моего явного призвания стать таковым…»

Писателем, причем хорошим, Готорн стал, однако трудно сказать, в какой степени этому способствовал его плохой почерк.

Рукописи Виктора Гюго представляют собой что-то вроде битвы на бумаге, в которой все прежние участники сражения – слова – вычеркнуты, а новые рекруты двинуты в чем угодно, только не в военном порядке.

Лорд Байрон своими почти нечитаемыми каракулями исписывал лист за листом, а все вставки добавлял в гранках, которые в результате становились вдвое длиннее оригинала.

Редко какой другой штрих человеческой натуры кажется таким личным, узнаваемым и в то же время загадочным, как почерк. Он выдает многое. Почерк может быть педантично выверенным, вылепленным, как архитектурный чертеж, – или истерически рваным, угловатым, наклонным, будто автор торопился выбросить мысль на бумагу раньше, чем она догорит в голове.

У Ницше, например, почерк становился все менее разборчивым по мере прогрессирования его ментального состояния и ухудшения зрения.

Почерк Ван Гога – это почти визуальное безумие: углы, перескоки, амплитуды – прямая проекция творческого жара.

А Кафка? Его аккуратные, почти школьные буквы – тревожный контраст с масштабом внутреннего абсурда и отчаяния, проступающего