Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

горячую. В процессе она поедала немыслимое количество яблок – сочетание, которое одинаково способствовало убийственным сюжетам и потенциальным гастритам. Так одна женщина вышла из ванной – и вошла в классику мирового детектива.

Есть некоторое количество выдающихся умов, которые, кажется, относились к процессу творчества примерно так же, как шаманы к вызову духов: каждый – со своим предметом силы, каждый – в каком-то особом, только ему понятном состоянии полубезумия.

Жан-Жак Руссо, скажем, полагал, что главной музой человечества было и остается солнце. Не в переносном, а в самом прямом смысле. В самый зной, когда прочие философы искали тень, Руссо вставал на солнцепеке с непокрытой головой – и стоял. Подпитываясь, вероятно, не только ультрафиолетом, но и откровениями. Голову слегка поджаривало, зато сознание – прояснялось. Правда, вопросы к терморегуляции остались, но, как известно, настоящему мыслителю не жалко терять влагу ради истины.

Есть и другие методы прожарки творческого сознания. Возьмем Гофмана. Этот невероятный человек смог устроить полноценный театр сумасшествия у себя прямо в рабочем кабинете. Стены обклеил черной бумагой – видимо, чтобы даже случайные солнечные зайчики не отвлекали от мистики и воображения. Над лампой у него висели зеленые, белые и синие абажуры, и он менял их как настроение – или как фазы творческого безумия. Один – для грез, другой – для кошмаров, третий – для сюжета с ожившей куклой. И все это, конечно, в строгом одиночестве – муза, будто кот, заходила только при выключении света.

Особняком в нашем рейтинге стоит Морис Метерлинк, бельгийский драматург-философ. Он, можно сказать, буквально писал под жужжание пчел. То есть не просто о пчелах – а под пчелами. Его знаменитая «Жизнь пчел» создана с открытым окном, за которым гудели настоящие насекомые, а на подоконнике стояло блюдце с медом. Это был обмен в духе высокого бартерного контракта: писатель отдает текст – пчелы дают атмосферу (и, при удаче, не жалят за спойлеры). Поразительно, насколько велик может быть союз между поэтом и ульем.

Наконец, знаменитый Бальзак, известный тем, что творил стоя, босиком, на голом полу. Холодный пол, по всей видимости, был для него источником энергии, если не из земли, то хотя бы из суставов. Возможно, ему казалось, что вдохновение входит через стопы. А может, так проще не усесться и не заскучать. Пока тело страдает от дискомфорта – разум в страстном поиске.

Каждый из наших героев по-своему охотился за этой неуловимой искрой, будто вдохновение – дикое животное, требующее особой приманки. Яблоки, лампы, холодный пол, солнечные удары, мед – все годилось, лишь бы не приходилось сидеть в тишине и ждать, как обычный человек ждет приема у врача, со скучающим видом озирая приемный покой.

Гениальный психопат – это не тот, кто пишет при свете дня.

Это тот, кто сначала погружается в нужный психофизический кокон – создает микроклимат, подкармливает атмосферу, уговаривает пчел, меняет цветные фильтры на лампе, обжигается солнцем – и только потом, в этом магическом бульоне, начинает творить.

Вдохновение ведь не приходит к тем, кто сидит удобно – оно приходит к тем, кто стоит босиком на полу, греет голову или остужает ноги в ведре с водой. Отличить его просто: вдохновленный – всегда немного странный. И, надо признать, всегда куда интереснее остальных.

Но если пчелы, абажуры и холодные полы кажутся вам уж чересчур экзотичными, не спешите вздыхать с облегчением – мы еще не добрались до самых причудливых (а местами – подозрительно уютных) способов вызвать вдохновение у гениев.

Иоганнес Брамс[3] «для вдохновения» постоянно без надобности чистил обувь. Обувь, как правило, сияла от предыдущей чистки. Но, как и многие великие умы, гений был не столько озабочен блеском, сколько ритуалом. Он уговаривал себя, полируя носок: «Вот сейчас дочищу – и начнется гениальное». Иногда начиналось. А иногда нет.

Бенджамин Франклин, человек разносторонний и абсолютно серьезный, подходил к вдохновению весьма основательно: садился за работу, предварительно загрузившись сыром. Возможно, он рассматривал себя как лабораторную мышь, которую надо правильно подкормить – и она побежит по интеллектуальному лабиринту. Возможно, американское самосознание держится на вкусном сыре?

Известен «синдром» Достоевского – знаменитый писатель не мог закончить начатое произведение, пока не становился жестко ограничен сроками контракта. Похоже, Федор Михайлович полагался исключительно на отчаяние как на своего рода триггер. До тех пор, пока на горизонте не возникала угроза контрактного срока, вдохновение его и в глаза не видело. Но стоило издателю сказать «еще неделя – и штраф», в глазах Достоевского загорался Бог, судьба и 400 страниц. Все, что мы теперь называем великим русским романом, на самом деле продиктовано не духами Невы, а простым и честным синдромом приближающегося дедлайна.

Виктор Гюго в припадке творческой лихорадки всегда быстро ходил по комнате, почти бегал; писал всегда стоя, и листок за листком быстро летели на пол. То же можно сказать и про Мистраля, Ампера, Мендеса, Ломбара и многих других.

В противоположность им Декарт и Лейбниц могли размышлять над идеей только лежа. Тома, Россини обдумывали и давали форму своим произведениям в постели.

Подобно Шиллеру, композитор Гретри не мог творить иначе, как поставивши предварительно ноги на лед.

Франсуа Рене де Шатобриан[4], диктуя своему секретарю, медленно ходил голыми ногами по холодному паркету комнаты.

Жак Бенинь Боссюэ, знаменитый французский проповедник и богослов XVII века, писатель, работая, обматывал голову теплой материей.

Теофиль Готье[5], чтобы активизировать «производственный процесс», жег курительные свечи.

Шарлю Бодлеру для работы требовались духи.

В доме Бетховена прислуга была бессильна соблюдать хоть какое-то подобие порядка: листы с симфониями и увертюрами были разбросаны по всему кабинету вперемешку с бутылками и тарелками, и горе тому, кто пытался собрать их, нарушив этот беспорядок. А сам хозяин в это время, невзирая на погодные условия, трусцой обегал улицы города.

Немецкий историк Теодор Моммзен был очень консервативен и не разрешал проводить в доме электричество. Он писал свои труды при свете керосиновой лампы. Однажды в его отсутствие электричество все-таки провели, но Моммзен был страшно недоволен этим и утверждал, что продолжит писать при свете лампы. Он так и делал, правда, чтобы найти спички, электричество все же зажигал.

Бальзак и Альфред Мюссе могли работать только при свете многочисленных свечей.

Эмиль Золя[6], трудясь по воскресеньям, также не мог обходиться без искусственного освещения.

Анатоль Франс[7] забывал достать новый лист бумаги или