Штиль перед бурей - Александр Науменко

Память услужливо подкинула картинку из прошлого. Казалось, это было в другой жизни, хотя прошла всего неделя.

Сан-Франциско. Утро. Запах сырости и эвкалипта. Она бежит на автобус, ругаясь на сломанный каблук. В наушниках играет инди-рок. Она думает о том, что нужно купить новый тонер для лица и что Кевин снова будет ныть из-за макетов.

Боже, какой же счастливой она была тогда. Какой глупой и счастливой. Она переживала из-за «гавкающих цветов», из-за того, что Марк не так на неё посмотрел, из-за пары лишних килограммов.

Марк. Где он сейчас? Оливия закрыла глаза и представила Лондон. Биг-Бен, Тауэрский мост, красные автобусы. А потом представила, как всё это накрывает серая, горячая волна. Как плавится стекло небоскреба «Осколок». Как Темза закипает, испаряясь за секунды.

Марка больше нет. И мамы с её димсамами нет. И папы, который так любил свой старый «Форд», нет. И Джессики, которая мечтала о повышении, нет.

Вместо них у неё теперь были образы, выжженные на сетчатке. Белый цветок взрыва над авианосцем. Черный дым, пахнущий горелым мясом. И этот остров, молчаливый и зловещий.

— Что будем делать? — спросила она, не оборачиваясь.

Голос казался чужим, скрипучим.

— Ждать, — ответил невозмутимо Линдон.

Он протирал линзы бинокля краем рубашки.

— Капитан отправит разведку на катерах. Сначала проверим радиационный фон. Потом наличие воды. Потом наличие людей.

— А если там есть люди? — спросил Маркус.

— Тогда будем договариваться.

Старик посмотрел на него своим тяжелым, немигающим взглядом.

— Или убивать. Зависит от того, насколько они голодны.

— Я не буду убивать, — прошептала Оливия.

— Будешь, милая, — спокойно, без злобы сказал Уильямс. — Когда ты увидишь последнюю банку персиков, а кто-то захочет забрать её у твоего ребенка… Ох, прости, у тебя нет детей. Но когда речь пойдет о твоей собственной жизни, ты удивишься, на что способна дизайнер из Сан-Франциско.

Он отвернулся и пошел проверять свой рюкзак. Линдон готовился к высадке как к боевой операции. У него был нож, украденный с кухни, моток веревки и фляга с водой. Он был единственным, кто знал, что делать.

Оливия осталась стоять. Солнце начинало клониться к закату. Небо окрасилось в те самые цвета, которые Кевин просил для макета, оранжевый, фиолетовый, багровый. «Гавкающие цвета». Теперь они стали цветами конца света.

Внизу, на нижних палубах, началось какое-то движение. Люди толпились у мест спуска шлюпок. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Начиналась борьба за право быть в первой волне. Или, наоборот, страх покидать железную утробу корабля.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Маркус, указывая на берег.

На одном из холмов, там, где виднелись руины богатых вилл, вспыхнул огонёк. Потом ещё один. Кто-то подавал сигнал. Или просто разводил костер.

— Они знают, что мы здесь, — прошептал он. — Шесть тысяч человек. Мы для них как вторжение инопланетян. Или как доставка еды.

Оливия посмотрела на океан. Он был тёмным, почти чёрным. Под этой водой, где-то там, далеко на севере, лежали обломки «Джеральда Форда». Лежали тысячи молодых парней, которые верили, что они защищают мир. Их кости теперь будут светиться в темноте. А она жива. Почему? Зачем?

Чувство вины накрыло её удушливой волной. Вина выжившего. Почему она, которая ничего не умеет, кроме как подбирать шрифты, стоит здесь и дышит, а те, кто строил, лечил, защищал, мертвы?

— Оливия? — тронул её за локоть молодой человек. — Ты как?

Она посмотрела на него. В его глазах она увидела своё отражение. Испуганная женщина с измождённым лицом и пустым взглядом.

— Я не знаю, Маркус. Я боюсь сходить туда.

— Я тоже, — признался он. — Знаешь, о чем я жалею? Что не купил ту лодку в Майами, когда мог. Мы могли бы уплыть вдвоем. Ловить рыбу. Жить дикарями.

Он попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— Теперь мы все дикари, Маркус. Лодка не нужна.

Солнце коснулось горизонта. Тень от острова легла на лайнер, накрыв его прохладой, которая не приносила облегчения.

На палубе стало тише. Люди перестали суетиться. Все смотрели на берег. Шесть тысяч пар глаз, устремленных в темноту, скрывающую их будущее.

Оливия вспомнила название того старого фильма, который любил смотреть отец. «На берегу». Там тоже люди ждали конца. Но здесь конец уже наступил, и началось что-то другое. Что-то долгое, мучительное и грязное.

Она вспомнила, как Джессика уговаривала её поехать. «Полный цифровой детокс. Солнце, океан и коктейли». Подруга получила то, что хотела. Оливия получила то, чего боялась.

Она посмотрела на небо. Первые звезды проступали сквозь фиолетовую мглу. Те же самые звезды, что светили над Сан-Франциско, над Лондоном, над Москвой. Им было всё равно. Они будут светить и через тысячу лет, когда от «Oasis of the Seas» останется лишь ржавый скелет на рифах, а джунгли поглотят руины отелей.

Линдон вернулся. Он встал рядом, положив руки на перила.

— Знаешь, как моряки называют такое состояние? — спросил он тихо, глядя на неподвижную воду бухты. — Когда паруса обвисают, и корабль замирает, ожидая ветра.

— Штиль? — спросила Оливия.

— Да. Мертвый штиль.

Она усмехнулась. Горько, без веселья.

В начале этого путешествия, когда она стояла на пирсе в Форт-Лодердейл, ей казалось, что её жизнь — это шторм. Разрыв с Марком, проблемы на работе, кризис среднего возраста. Она искала покоя. Она искала штиля. И она нашла его. Здесь, у берегов мертвого острова, в окружении призраков прошлого.

Но глядя на костры, разгорающиеся на холмах, глядя на темные силуэты разрушенных домов, Оливия поняла страшную правду. Все эти дни, запуск ракет, гибель городов, уничтожение флота, это не было бурей. Это было лишь предисловие. Вступление перед ней.

Настоящая буря начиналась завтра. Буря голода. Буря болезней. Буря, в которой человек человеку станет волком. Буря, в которой им придется забыть, что они люди, чтобы остаться в живых.

Девушка плотнее закуталась в шаль, чувствуя, как ночная прохлада пробирает до костей. Это был штиль перед бурей. И этот штиль был страшнее любого урагана.

— Пойдёмте, — сказала она мужчинам. — Нужно выспаться. Завтра будет долгий день.

Они развернулись и пошли прочь