Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

они ведь даже не живут, а будто замирают в ожидании грядущего чуда. В этом, несомненно, есть что-то рождественское. И сколько бы все эти люди не отрицали, как вы утверждаете, религию, но она живет в их душах, пусть и глубоко запрятанная. Кажется, я один только и понимал. Это было торжествующе такое одиночество, когда из всей толпы ты один лишь и смог ухватиться за сияющую нить, уводящую в небеса… Слова начали складываться в строчки и не то чтобы религиозный экстаз, но, Марина, — тут он быстро взглянул на нее, — тот стих словно предвестник. В тот миг я и сам был исполнен надежд, чувствовал — вскоре что-то произойдет, что-то непременно будет…

— Так прочтите, — сказала Марина, оглянувшись. Они довольно далеко ушли в старый город, где-то там за крышами был ее дом.

Бродский сразу же уверенно вошел в первую строку — читал иначе. Декламировал почти отрешенно, ритмично чеканил слова, будто подстраивая их под свой шаг. В его стихе была прозрачность московского вечернего воздуха, такси, выворачивающее из-за угла, девушка-красотка, одетая легко, идущая поспешно.

Если бы кто заметил их с другой стороны канала, он увидел бы две фигурки в чуть подштрихованном снегом ночном воздухе. Женская — в четком наброске пальто, чуть выше мужской. Лоб спутника задран вверх, отчего кажется, что голова рвется в небеса. Она все больше молчит, а он читает и читает, по энергичному движению подбородка чувствуется отбиваемый ритм стиха.

— …как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево, — закончил он. И тут же спросил: — Ну как стишок?

— Очень хорошо, — сказала осторожно. Еще не определилась с отношением к этим необычным стихам — скорее, покоряла энергетика текста, чем слова, в нем заключенные. Бродский сухо кивнул, и Марина почувствовала необходимость добавить:

— Я не великий ценитель, уж не ждите от меня разбора. Я простой художник, здесь моя стихия…

— А я и не требую, — сказал он. — Хочу лишь сказать, Марина, что такие-то вот стихи я и хочу писать. Только такие. Другие — не смогу. Но знаю, что этот стих мой не будет издан никогда. И другие тоже. Почти все, что пишу — не будет издано. — Помолчав, добавил: — В этой стране.

И вновь мост со львами, теперь уже крылатыми, и от безмолвного взмаха этих крыльев над их прогулкой нависла, кажется, тень: то ли властный зов домой, то ли что-то еще. Остановившись, Бродский негромко, поспешно начал очередные стихи:

Крылатый лев сидит с крылатым львом

и смотрит на крылатых львов, сидящих

в такой же точно позе на другом

конце моста и на него глядящих

такими же глазами…

Марине стало тревожно и холодно. Повернулась лицом к нему — почуялось, что где-то вдали, за его плечом, начинается или вот-вот начнется сильный снегопад. Поведя плечами, оглянувшись назад, на немалый пройденный путь, она сказала, и сказала искренне:

— Прекрасные стихи. Прекрасные.

Он странно, как бы неодобрительно, замолчал. И тогда она поспешила добавить, вплела ленточку лести в речь:

— Это лучшее, что вы мне сегодня прочитали, Иосиф!

Не сговариваясь, пошли обратно. Шли молча, будто закончились слова, и только потом, шагов через двести или триста, он откликнулся:

— Да, стихи прекрасны. Вот только они — не мои.

Смутилась.

— Чьи же? Простите…

— Это Бобышев. Мой друг, тоже поэт, известен в списках… Знаете такого?

Бездумно ответила:

— Нет, не доводилось.

Сказала это легко, почти уверенная в тот миг, что и не доведется никогда.

Они пришли к ее дому, но, с другой стороны, словно бы завершая круг. Окна были темны. Остановилась у своей парадной, взглянула на спутника стеснительно.

— Уже пришли? — спросил. — Это и есть ваш кров?

— Мой.

Окинул фасад дома страстным, оценивающим взглядом, словно готов был прямо сейчас вскарабкаться, в испанской манере, к ее балкону — если бы тот существовал. Уцепился взглядом за лепнину, украшающую стены: рожица с разинутым в ужасе ртом соседствовала с другой — улыбающейся особой с курьезно повязанной над головой прической:

— Этот дом, я бы сказал, взывает к драме.

— Вы про маски?

— Одна смеется, другая предвещает ужас… Какую выберете?

— Только не ужас, — усмехнулась. — Устала.

— Ну так смейтесь громче, — сказал шутливо. — Весь ужас я беру на себя!

Не отпуская, он продолжал жадно осматривать стены, окна и даже пространство свыше.

— Какие окна ваши?

— Третий этаж.

— Слышал, дом у вас закрытый, пускают не всех.

Улыбнулась:

— Верно говорят.

— И что, дескать, нужна рекомендация людей вашего круга.

— Считайте, вы ее получили.

— Ваши спят?

— Думаю, еще нет. Мама меня ждет.

— Волнуется, да?

— Нет, просто ждет. Такая, знаете ли, уютная родительская привычка — не ляжет спать, пока блудная дочь не вернется домой.

— Вот так, в темноте? — и почти возбуждено, выше тоном: — А это правда, что в вашем доме не приветствуется электричество?

Подумалось, что ему просто не хочется уходить, а надо, пора.

— В темноте, — ответила, — да. Это вам Боря успел шепнуть — про электричество? Будем прощаться, Иосиф.

И тогда он сказал — ожидаемо, просто, требовательно:

— Я все же хочу записать ваш телефон.

Невольно оглянулись оба — в ту сторону, откуда пришли. Там, в неясной дали, за крышами домов, была вдавлена в небеса темная громада дома, откуда час иди два назад они вышли в ночь и где, должно быть, жестоко страдал сейчас Боря — его друг и ее бывший друг.

— У нас нет телефона, — сказала Марина. — А давайте ваш? Я наберу с улицы.

Щурясь под тусклым светом фонаря, надавливая карандашиком сильнее, чем надо, она записала в своем блокноте номер его коммуналки — Ж-2–65–39. Сопроводив блокнот цепким взглядом, пока она укладывала его в сумочку, Бродский сказал с нервным смешком:

— Если скажут, что меня нет, не верьте, требуйте брата Иосифа к трубке.

— А если вас действительно не будет?

Сказал уверенно:

— Этого не может быть. Я почувствую этот момент, я буду. Так позвоните?

— Идите. Вам пора, да и мне тоже.

И уже уходил, и силуэт его, размытый как на картине, уверенно обозначился у дальней кромки ночи — а она все стояла у парадной, высматривая его след. Смотрела взглядом художника на ночное полотно с одиноким путником, уносящим вдаль по снежку свои мягкие шаги. Словно бы важно зафиксировать в памяти и, может быть, после зарисовать — но в экспозиции произошла перемена. Торопливо шагая, Иосиф возвращался. Ошарашив отчаянным выражением лица, изрек:

— Так и не решился сказать. Ведь не первая наша встреча! Я вас уже видел!

И