Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

стен, один изрядно продавлен. Задержалась у трехстворчатого трюмо, оглядывала его внимательно, с легкой ревностью: чья-то помада, румяна… Сказал, что это будет их дом, но тут следы какой-то девицы… Квадратный стол посередине, накрытый опрятной скатертью, пара истрепанных томиков. Машинально взяла в руки — «История Древней Греции и Рима» Гуревича. И такое же дореволюционное издание Куна «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях». Тут же тетрадка с выписками — явственно возник образ человека, готовящегося к экзаменам.

На стене — большая репродукция Вермеера: девушка, читающая у окна письмо. Рядом, приглашая к чтению иного рода, буднично пришпилен листок с машинописью, заголовок гласил: «Дачные правила».

Что ж, в этом доме наличествовали и правила.

Не поленился же кто-то, отстукал на машинке текст из Чехова, буквы подразмыты — вторая копия перепечатки или даже третья. Верхняя фраза подчеркнута красным: «нигде нет столько опасности сочетаться законным браком, как на чистом воздухе». Невольно улыбнулась: сразу вспомнилось лето, мальчишка Иосиф, предлагающий себя в мужья.

Перешла на кухню. Малый стол для готовки, с придвинутым к нему стулом — на спинке забытая кем-то клетчатая мужская рубашка. Чайник на плите — показалось, еще теплый; тронула рукой — так и есть. На этой даче определенно живут. И даже едят: из женского чулка, подвешенного за шкафчиком, интимно просвечивают луковицы. Под столом — фанерный посылочный ящик, доверху наполненный картошкой.

— А дачка-то — о-го-го какая! Здесь, наверху, еще две комнаты, — крикнул Бродский, голос его звучал приглушенно, откуда-то сверху. Похоже, вовсю уже осматривается на втором этаже. Через минуту, куда-то переместившись, голос добавил: — Знаешь, мы будем одни! Ну почти…

— Почти? Это как?

— Точнее, не совсем одни. Но наша комната лучше. Все же второй этаж. Виды, перспектива — хоть сразу за пейзаж садись! И вот что важно: если перейти через железку, то там, буквально через несколько домов, ты найдешь и великую старуху на троне!

Ахматову Иосиф называл за глаза именно так — со значением, и словно бы с большой буквы. Но сквозь трепет обожания пробивалась и нотка насмешливости — как у многих молодых перед стариками. И было в этом что-то еще, кажется, поэтическая ревность. Ведь она — глыба, пусть и в стороне от литературных дорог, сам же он — никто.

— Так она здесь? Будет приезжать?

— Это вряд ли, — сказал Иосиф, — зимой в Комарово ни ногой. До ужаса боится сквозняков, а дачка у нее — одно название. Будка и есть!

Марина чувствовала разочарование: хотелось уже познакомиться, хотелось ее рисовать. Мерила шагами нижний этаж, и все сильнее возникало ощущение, что кто-то давно и плотно здесь обжился, — и словно вторглись в чужую жизнь. Вот две пары туфель в прихожей — и одна из них, конечно, женская — смотрят уверенно мысками в сторону двери. Крикнула в гулкую пустоту:

— И все же. Кто наши соседи?

Молчание на втором этаже. Она добавила:

— Знаешь, зимой верхние комнаты — самые холодные.

— Джейкоб. Нашим добрым соседом будет Яша Виньковецкий, — наконец ответил он.

— Хозяин?

— Нет, тоже снимает. Славный парень, художник, большое будущее!

Фраза из пространства дальних комнат прозвучала как-то автоматически, обреченно. Должен, должен верить в будущее, в своей стране, но не верит — ни в его, ни в свое собственное.

И через паузу:

— Холодно?! Да ты посмотри, какая тут роскошная печь!

Печь была и в самом деле внушительной — с изразцами, уходящими на второй этаж.

— Так чья это дача, Иосиф?

— Ну какая разница?! — сказал с возмущением, почти прокричал и тут же сдался: — Бергов. Раиса Берг, известный академик, как и ее папаша. Дружна со старухою. Собственно, потому-то мы и здесь.

Наконец, показался на первом этаже и сам, уже без пальто.

— Скажи-ка лучше, где этот твой Джейкоб? Почему не встречает гостей?

— Приедут только завтра. Вот, смотри, нам пишут, — он протянул открытку.

Прочитала вслух:

«Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома, — фраза подчеркнута. — Ждите завтра».

И да: написано было, без сомнения, женской рукой. Что ж, мило. Приветственно.

— Так он с женой?

— Динка, славная девочка… Нет, они не расписаны. Но пожалуйста, не затрагивай в разговорах данный вопрос.

— Конечно, не буду. С чего ты взял?

— Болезненная для них тема, и весьма… Дина напирает, жаждет определенности. Джейкоб готов уж вешаться.

А вечером заявился тот самый кот — замяукал по-хозяйски у двери. Когда отворили — пушистым ветерком устремился на кухню, не смущаясь незнакомых людей, — и совершенно растроганный Иосиф бросился за ним вслед. Там, на кухне, он гремел какими-то тарелками, вскрикивал, счастливый: «Нет, ты только взгляни, взгляни на этого наглеца! Мэри?!»

В первую ночь на даче Иосиф, вымотавшийся за день, за какие-то мгновения сдался сну. Марине же не спалось. Спустилась на первый этаж выпить воды — в геометрии ночных теней гостиная с примкнувшей к ней кухней предстала иной, и будто знакомились вновь. Явился из тьмы, ткнулся с урчанием в ногу и вновь растворился в темноте кот. Снова книжки с римскими мифами, особо выпуклые в ночном свете и будто бы сдвинутые кем-то к краю стола (конечно же, показалось). Присев на диван, пила задумчивыми глотками из бокала с серпом: Осе понравилась бы его полустертость. Серпы в этой стране — они везде, но этот словно бы неживой. Подумалось о молодом художнике, обитавшем здесь с подругой — их персоны казались мифом; почему-то сложно было представить, что в некий день они сойдутся у этого стола лицом к лицу.

И вот еще что. Какие истории, какие мифы ждут ее здесь саму?

2.

Переехав в Комарово, Марина почувствовала покой — впервые за последние годы. Можно уверенно говорить, что обрела она его именно здесь или, если быть точным, дом был веской тому причиной.

Впрочем, ощущение спокойствия пришло не сразу — не в тот первый день, когда осматривали дачу, и она постепенно свыкалась с мыслью, что будут здесь жить. Впервые — вместе. Впервые — в еженощной слитности тел: она будет гасить по вечерам лампу, а потом проскальзывать под оделяло к своему мужчине, в их постель у темного окна. Это спокойствие явилось к Марине и не на следующий день, когда, проспав назначенный час — сказалось отсутствие будильника — после суматошного бега по лесу они упустили комаровскую электричку: первое из славной череды их последующих опозданий. Казалось бы, какое отношение утренняя беготня может иметь к умиротворению, но нет, нет: несмотря на всю свою суетность, сценка на станции, в общем-то, была такой будничной, по-своему семейной, влекущей в покой.