Чужой берег - Игорь Алмазов

Идти нельзя.

Боязни тут не было. Выйдет от этого только хуже, и хуже выйдет мне. А ящик как стоял, так и будет стоять.

— Вы правы, — сказал я.

Лобанов поднял брови.

— В чём же?

— Во всём. Груз в описи, вы при должности, а я тут второй раз без всякого дела, — я поглядел на него. — Так что виноват. Пойду наверх.

Он на секунду сбился. Я это увидел ясно, потому что смотрел за ним внимательно.

Он готовился к спору. Он подводил меня к тому, чтобы я начал оправдываться, злиться и говорить лишнее, а я взял и согласился с ним по всем пунктам.

Ему стало нечего сказать.

— Ну, коли так, — проговорил он.

— Пётр Севастьянович.

— Да?

— Один вопрос, и я пойду.

— Извольте.

— Отчего вы меня не окликнули третьего дня?

Лобанов помолчал.

— Не понял вас.

— Третьего дня я был тут при фонаре и при бумаге, и вы про это знаете — вы сами сказали. И я тут стоял четверть часа, и вы, я думаю, слышали и тогда. А окликнули вы меня только нынче.

Он смотрел на меня.

— Стало быть, — сказал я, — третьего дня вы решили посмотреть, что я стану делать. А нынче решили, что довольно.

Тишина внизу стояла такая, что я услышал, как вода идёт вдоль борта.

Лобанов улыбнулся по-настоящему.

Первый раз за весь разговор его лицо сделалось живым, и от этого мне стало не по себе куда сильнее, чем от всей его вежливости.

— А вы, Андрей Ильич, не такой простой, каким кажетесь, — сказал он с явным удовольствием. — Мне про вас говорили, а я, признаться, не верил.

— Кто говорил?

— Люди, — он поднял фонарь. — Ступайте, вам наверх. Простудитесь босиком, а лекарить вас будет некому.

Я пошёл к трапу.

— Андрей Ильич.

Я обернулся.

— Вы бы поберегли себя, — сказал Лобанов и сказал это очень мягко. — У вас нынче всё складывается. Капитан вас отличает, штаб-лекарь при вас, дело идёт. Зачем вам эти трюмы?

Ответить я мог многое.

А ответил одно.

— Спокойной ночи, Пётр Севастьянович.

* * *

Наверху меня ждали.

У люка, шагах в трёх, стоял лейтенант Филатов.

Стоял он в темноте, у самого фальшборта, и я его заметил, только когда он пошевелился.

Мои сапоги стояли у грот-мачты, там, где я их оставил, и от них до люка было саженей десять, и всё это время они стояли на виду.

— Вершинин, — сказал Филатов приветливо.

— Ваше благородие.

— Вы босиком.

— Так точно.

Он подождал, не объясню ли я.

Я не стал.

— Ночь тёплая, — согласился лейтенант, глядя на воду. — Оно и славно. Я вот тоже вышел подышать.

Мы постояли.

— Занятно, — сказал он вдруг. — Пётр Севастьянович тоже нынче не спит. Он у нас человек хозяйственный, всё по трюмам ходит. Я как-то раз его в четвёртом часу встретил.

Он поглядел на воду.

— Я, Андрей Ильич, шестой год в море и научился одному. Ежели двое ночью ходят по одному трюму, то рано или поздно они там встретятся, и объясняться будут оба. Вы бы за собой поглядели.

Я молчал.

— Ну, спокойной ночи, Андрей Ильич.

Он ушёл.

Я забрал сапоги и постоял с ними в руках, и палуба под босыми ногами была холодная и мокрая. Подвёл итог, и он мне совсем не понравился.

Я проиграл эту ночь вчистую. Груз в описи, человек при должности, у меня ни доказательства, ни свидетеля, а сам я дважды за неделю оказался там, где мне быть не положено.

Но проиграл я только ночь.

За эти четверть часа я узнал три вещи. Что ящик идёт Компании в Ново-Архангельск, и это уже не догадка, а бумага. Что Лобанов при этом ящике не сторож, потому что сторож не считает складки и не выжидает трое суток. И что кто-то ему про меня рассказал.

Выходит, Лобанов — и есть второй человек Компании.

И у нас с ним теперь долгая история.

* * *

Спал я часа три и вышел на берег с первой шлюпкой.

Портсмут утром оказался другим городом.

Улицы я нашёл мокрыми от ночного дождя, и в лужах стояло небо. Пахло углём и печным дымом, потому что топили. Торговки шли к рынку с корзинами на голове, и шли быстро, а с гавани уже несло рыбой.

Свет шёл низкий и жёлтый, и от него кирпичные стены сделались тёплыми.

К половине девятого я стоял у знакомой двери с медной табличкой.

Открыла Мэри и посторонилась молча, кивнув на дверь в глубине.

Комната, где меня принимали вчера, переменилась.

Стол сдвинули к окну, сукно сняли, а на голых досках лежала клеёнка. Инструмент лежал не так, как вчера. Он лежал в том порядке, в каком его будут брать. Сперва нож, потом пила, потом крючки, потом иглы.

На полу стоял таз с песком.

Я поглядел на этот таз и понял, зачем он тут, и мне стало неуютно.

Больной сидел на скамье у стены.

Лет сорока, англичанин, крепкий когда-то мужик, а нынче серый и осунувшийся. Правая нога от колена вниз была обмотана и лежала на табурете, и от неё шёл запах, который я узнал бы из тысячи.

Мэри стояла рядом и держала его за руку.

Она ничего ему не говорила, только держала.

— Господин подлекарь, — на русском окликнул меня отец Мэри.

Маршалл вошёл в переднике поверх рубахи и с закатанными рукавами и в этом виде выглядел лет на десять моложе вчерашнего.

— Явились. Хорошо.

— Дозвольте поглядеть? — на русском же спросил я.

— За тем и звал.

Он подошёл к больному и заговорил с ним по-английски, коротко и буднично, и я разобрал только, что тот отвечал односложно.

— Расскажу вам, — сказал мне Маршалл, вернувшись к столу. — Ричард Кемп, тридцати девяти лет, работал у канатного двора. Четыре дня назад на него скатилась бухта каната, и ногу сломало вот тут.

Он показал на себе, ниже колена на ладонь.

— Кость вышла наружу?

— Вышла и вошла обратно, — Маршалл поморщился. — Его подняли и вправили на месте свои же товарищи. Из добрых побуждений.

Я закрыл глаза на секунду.

Ровно то, о чём я предупреждал Врангеля две недели назад в Северном море: не трогать, не вправлять, прикрыть чистым и звать лекаря. А они дёрнули, и дёрнули руками, которые до того сутки таскали смолёный трос.

— Дальше?

— Третьи сутки жар, — Маршалл говорил сухо. — Нынче нога чёрная снизу и до половины голени. Запах вы чуете сами.

— Режете?

— Режу, — он